Скотт Оден 
Сумерки богов

Гримнир – 2

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=68899902
«Сумерки богов / Скотт Оден»: АСТ, Астрель-СПб; Москва, Санкт-Петербург; 2023
ISBN 978-5-17-133480-2
Аннотация

1218 год. Древнее племя гётов платит оброк во имя Белого Христа, но их сердца и души по-прежнему принадлежат богам Асгарда. Вот только ни один человек не может служить двум господам безнаказанно. Ведомый призраками, прославленный крестоносец Конрад Белый решает искоренить северную ересь и направляется в поход, расправляясь с язычниками огнем и мечом. Но у этих земель есть защитник, и его зовут Гримнир. С помощью армии берсерков он развязывает настоящую войну не только против крестоносцев, но и против самих богов. Ведь здесь, рядом с озером Венерн, глубоко под землей, таится нечто, необходимое Одину, нечто, что лучше не трогать. И оно, напитавшись кровью убитых, теперь может проснуться.

Скотт Оден
Сумерки богов

Для Мидо и Анны:
Nulla tenaci invia est via

Братья начнут
биться друг с другом,
родичи близкие
в распрях погибнут;
тягостно в мире,
великий блуд,
век мечей и секир,
треснут щиты,
век бурь и волков
до гибели мира;
щадить человек
человека не станет.

Старшая Эдда, Пророчество Вёльвы, стих 45 

И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет, и низверг его в бездну, и заключил его, и положил над ним печать, дабы не прельщал уже народы, доколе не окончится тысяча лет; после же сего ему должно быть освобождённым на малое время.
Откровение, 20: 1–3 

Scott Oden
TWILIGHT OF THE GODS

Text Copyright © 2020 by Scott Oden
© Алина Ардисламова, перевод, 2023
© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2023
© ООО «Издательство АСТ», 2023

Часть первая. Фимбулвинтер

1

Долина Гудбранна, центральная Норвегия 
Поздняя осень 1217 года от Рождества Христова 

На вершине невысокого холма, под небом цвета старого сланца, распростерлись мертвые тела. Все они были в растерзанных доспехах: кольчуги порваны, щиты сломаны, а шлемы расколоты на части свирепыми ударами. Не было им счёта, и лежали они не идеальными рядами, – так мертвецы лежат после того, как сталкиваются стены из щитов, а люди падают, словно колосья под лезвием жнеца, – а скорее кучками и буграми, будто сам Спутанный Бог, хитроумный Локи, решил наполнить землю прахом убитых норманнов. Их кровь смешивалась с другими телесными жидкостями, превращая ранний снег под ногами в алую кашицу.
Холодный северный ветер стонал в вечнозеленых елях, окружавших холм. Он гремел древками копий, что росли из тел убитых как трупные цветы, их лезвия уходили корнями в животы и спины; он разрывал ткань сброшенных знамен. На некоторых была изображена голова волка на белом поле. На других, более многочисленных, красовался чёрный крест. Вдруг ветер стих; воцарилась абсолютная тишина.
Среди этого запустения мелькнуло движение. Великан с каштановыми волосами, одетый в драный пластинчатый доспех, вскочил на ноги, крепко сжимая в окровавленном кулаке зазубренный меч. От его дыхания шел пар, пока он пыхтел после напряжённой битвы. С его бороды капали кровь и слюна; запачканное алым лицо было обращено к небесам. Нетвердо стоя на ногах, великан переступил нагромождения трупов, обозначивших горнило битвы, и начал искать наверху малейший признак божьей милости к его победе – разрыв в облаках, луч света из небесного царства, хоть что-нибудь. Но перед ним раскинулось лишь бескрайнее тёмно-серое пространство, твёрдое, как арктические льды. Слёзы навернулись на его глаза, и великан поднял меч рукоятью к небу.
– И-Иисус! – сказал он хриплым голосом. А затем громче: – Иисус!
– Он тебя не услышит, – протянул в ответ кто-то за его спиной.
Мужчина резко обернулся.
Из того же месива трупов поднялась женщина. Однорукая дочь Одина, чьё левое запястье заканчивалось железным кулаком, созданным специально для щита. Похожая на рубины кровь свернулась в звеньях её кольчуги – теперь изрубленной и рваной после всех этих схваток с копьями.
– Ульфрун Хаконардоттир, – произнёс великан, скалясь и шипя от гнева.
Женщина, Ульфрун, тяжело опёрлась на длинную дубовую рукоять топора. Здоровой рукой сняла то, что осталось от шлема, – он треснул по швам в том месте, где принял на себя смертоносный удар. Ульфрун отбросила его в сторону. Мокрые волосы цвета древесной золы рассыпались по её плечам.
– Хеймдул Клятвопреступник, – прорычала она.
– Женщина, у тебя больше жизней, чем у кошки! Я видел, как Гутрум нанёс тебе смертельную рану.
– Это? Так, детская игра, – ответила Ульфрун. – Твой Гутрум решил меня пощадить и умер за это.
– Тогда ему выделили славное место по правую руку от Христа, рядом со святыми и мучениками.
Громкий смех Ульфрун был похож на стук камней.
– Эта ложь тебя успокаивает, Клятвопреступник?
– Мои чресла опоясаны поясом истины, – сказал Хеймдул. Он хрустнул косточками в шее, сняв с плеч напряжение, затем ударил плоской стороной меча по каблуку своего подкованного сапога, сбивая кровавый ледяной налёт. – А на груди – знак правосудия.
Ульфрун подняла топор, его изогнутое лезвие было выковано из испанской стали, а рукоятку пересекали железные тяги.
– И эти лохмотья ты будешь носить со всеми своими псами, что сидят за дверями Вальхаллы и выпрашивают объедки со стола Всеотца! Вы повернулись к нему спиной! Разрушили его алтари, сожгли священные рощи, и ради чего? Чтобы ваш несчастный правитель получил корону, благословленную каким-то целующим крест идиотом в Риме? Нет, Хеймдул Клятвопреступник, ты скоро узнаешь правду!
– Языческая ведьма! У нас только один отец, и он – не одноглазая сказка, которую рассказывают детям! Один? Плевал я на твоего Одина! Я мочусь на твоего Одина! Я сын Божий, присягнувший Белому Христу!
Быстрее, чем можно было ожидать из-за его крупного тела, Хеймдул начал бой. Он взмахнул своим зазубренным клинком, стремясь нанести удар слева. Ульфрун не дрогнула. Она не уклонилась от свистящего клинка, который вот-вот мог оборвать её жизнь. Вместо этого шагнула вперед и поймала его костяшками пальцев своего железного кулака. Меч сверкнул и отскочил; лязг удара разнесся эхом по холму. Далеко на севере, из-за окутанных облаками вершин, словно в ответ донесся раскат грома. Ульфрун откинула голову назад, прислушиваясь к чему-то, что могла слышать только она, а потом обнажила зубы в свирепой улыбке, ничуть не смягчавшей жёсткие черты лица.
– Я же говорила, – сказала женщина, опуская взгляд, чтобы посмотреть на Хеймдула. Её голубые глаза мерцали ужасным магическим светом. – Твой Пригвожденный Бог не слышит тебя.
Ульфрун Хаконардоттир – Ульфрун Железная Рука – была подобна буре. Она сражалась как волчица, в честь которой и была названа, её коварство и ловкость закаляли дикий дух, вплетенный на станке в клубок её жизни. Так же, как и у волчицы, её поджарые мышцы и крепкие сухожилия были не слабее мужских. Лезвие топора сверкнуло в бледном свете осени, и она яростно обрушивала удар за ударом на щит своего врага. Прерывистое дыхание, звенящий треск, скрежет и скольжение стали по железу были единственными звуками, пока она отбивала неуклюжие ответные удары Хеймдула и чуть не снесла ему голову. Его спас лишь поспешный прыжок назад.
Ульфрун дала ему минутную передышку – достаточно, чтобы почувствовать холодные руки Норн, пока те собирали распущенные нити его жизни, держа наготове ножницы. Хеймдул стоял в тени своей гибели и не видел её. Это было ясно написано в глубоких зарубках на его мече, в поту, что обжигал глаза, и в дрожащих конечностях. Он был так близок к краю пропасти, что ему даже не хватало дыхания воззвать к своему Пригвожденному Богу. Ульфрун окинула всё это взглядом… и рассмеялась.
Этот звук, язвительный женский упрёк, поразил Хеймдула так, как ни один физический удар. Он прошёл сквозь кольчугу и впился в кожу. Когда же проскользнул сквозь мышцы и кости, пронзил обнажённое сердце его хрупкой гордости, Ульфрун увидела, как Хеймдул поморщился. Она подумала, что в тот момент ему было ни до любви Белого Христа, ни до божественного спасения. Помнил ли он наставления этого так называемого Господа подставлять другую щеку и возлюбить врага своего? Нет. Лицо норманна налилось яростью. Тут не хватит никакого прощения. Эту боль могла исцелить только кровь. Кровь Ульфрун. Мужчина обнажил зубы в животной ухмылке. Побелевшие костяшки пальцев хрустнули, когда он обеими руками схватился за рукоять меча. И тогда Хеймдул с бессвязным криком ринулся в атаку.
Ульфрун остановила его на полпути. Ей не хотелось испытывать свою силу против его, потому что противник был подобен разъяренному, безумному быку. Нет, она просто уклонилась от удара, который наверняка смог бы рассечь её тело от макушки до промежности, а потом развернулась на носках, когда Хеймдул неуклюже прошёл мимо. Прежде чем он успел оценить обстановку, топор Ульфрун очертил узкую дугу; он попал высоко, у основания его черепа. Хрустнула кость. Хлынула кровь. И крик Хеймдула превратился в хриплое бульканье. Его меч выпал из обессилевших рук.
Ульфрун ослабила хватку на рукояти топора.
Но даже с глубоко вонзившимся в позвоночник клинком пораженный норвежец продолжал идти, волоча ноги по взрыхленному и забрызганному кровью снегу. Он пошатнулся, наполовину обернулся и наконец рухнул на землю, как детская марионетка, у которой отрезали верёвочки.
Вновь воцарилась тишина.
С севера раздалось гулкое эхо грома.
Ульфрун выдохнула, а затем задышала часто и прерывисто. Пошатываясь, подошла к телу Хеймдула и здоровой рукой схватилась за рукоять топора. Ульфрун немного его раскачала, потом поставила ногу на затылок убитого и выдернула лезвие.
Кряхтя от усилия, она ударила его снова. И снова. С каждым ударом раздавался звук бойни – хруст хрящей и треск сухожилий, мягкое хлюпанье окровавленной ткани, разрывающейся под давлением стали, скрежет расщеплённых костей; на третьем голова Хеймдула отделилась от тела.
Ульфрун наклонилась и схватила ее за гриву спутанных от крови волос.
– Один! – взревела она, размахивая отрубленной головой своего врага в сторону северного горизонта. – Один! Смотри сюда! Смотри…
Она снова пошатнулась, когда внезапная болезненная усталость лишила её сил. Облака над головой кипели и пульсировали; вечнозеленые деревья раскачивались, как гибкие девы, танцующие под недоступную никому мелодию. На поле, где убийца встретил убийцу, остались только убитые… и они тоже кашляли и вздыхали перед её расплывчатым взором – море красного и белого, плоти, крови и разорванных кольчуг, чьи стальные края угрожали напасть на неё.
– О-Один!
Ульфрун Железная Рука прошла десяток шагов, прежде чем бледный свет солнца внезапно померк. Она опустилась на снежную корку, а затем повалилась набок, всё ещё держа волосы Хеймдула в своих пальцах. Она лежала неподвижно, и её накрыла темнота, словно уютное покрывало.
Она не знала, как долго так пролежала. Время не имело никакого значения. Минута, день, год, целая жизнь – всё было для неё одним, но мир вращался, ветер вздыхал, и вдалеке она слышала рокот грома, похожий на боевые барабаны Асгарда. Ульфрун неумолимо чувствовала, как жизнь снова возвращается в её тело. Она согнула замерзшие конечности, двигая мышцами и сухожилиями, несмотря на бесчисленные мучительные уколы, желая ослабить хватку пальцев на волосах мертвеца. Женщина медленно перевернулась на спину и открыла глаза. Наступила ночь, и сквозь разрывы в облаках мерцали мрачные зелёные огни.
Вздрогнув, она осознала, что не одна.
Ульфрун резко выпрямилась, вцепившись в оружие. В обрубке запястья внезапно вспыхнула острая боль; хотя прошли годы, воспоминание о сокрушительном ударе, отделившем её руку от тела, было достаточно сильным, чтобы сквозь стиснутые зубы вырвался вздох. Она зарычала от боли.
Рядом стояло зловещее существо, едва освещенное тусклым изумрудным светом, просачивающимся с небес. Оно имело очертания человека, хоть и сгорбленного и такого же искривленного, как посох, на который он опирался; незнакомец был одет в просторный плащ и низко надвинутую широкополую шляпу. Из кромешной тьмы сверкал единственный злобный глаз.
Ульфрун выругалась про себя. Она знала его, знала ещё с детства – с тех пор, как он выделил её среди других и наставил на путь величия. Она позвала, и он пришел. Серый Странник; Бог-Ворон; Бог повешенных; отец и предводитель асов.
– Я испачкала землю их кровью, Всеотец, – сказала она. – Кровью этих христолюбцев и клятвопреступников!
Из горла незнакомца вырвался низкий и безжалостный смешок.
– Все они niðings . Жалкие и развращенные. Приспешники Белого Христа наводняют Мидгард, как паразиты. – Его голос был резким и скрипучим. – Но час их гибели приближается.

Когда сочтены годы, девять на девять на девять,
И снова смрад войны веет как дыханье дракона;
Когда Фимбулвинтер скроет бледное солнце,
Чудовищный Змей будет корчиться в ярости.

Ульфрун села на корточки.
– Уже пора?
– Уже давно пора, дитя человека, – сказал странник. – Собери úlfhéðnar  и berserkir , сыновей Волка и сыновей Медведя, и ступай на землю Вороньих гётов. Белый Христос пошлёт и своего защитника, и там вам придётся вступить в битву. Но будьте готовы, – предостерёг незнакомец. – Наблюдайте за тем, как волк пожирает луну, и ждите, пока змеиные кольца сотрясут землю! И только тогда сможете постичь то, что ищете!
– Сарклунгр , – ответила Ульфрун поражённым шёпотом.
– О, могучий Ранящий клинок! Выкованный в тёмном пламени королевства карликов Нидавеллир и отданный твоему сородичу Сигфроду Вёльсунгу, чтобы отомстить дракону за убийство его народа. Даже сейчас он покоится под волнами озера Венерн.

Из великих глубин, из вод поднимается курган
Каменный зал Арана, где обитает
Отродье Ёрмунганда, Злостного Врага,
И гремят его жуткие кости, и предвещают конец.

– Достань клинок, Дочь раздора! Вытащи его из безжизненного черепа дракона и сражайся им против защитника Белого Христа! Разорви того на части! Сдери плоть с его позвоночника и переруби все рёбра! Вытащи лёгкие из разорванного трупа! И пусть его кровь призовёт сброд этого Пригвождённого Бога в Асгард!
– Покончим с ними раз и навсегда, – сказала Ульфрун сквозь стиснутые зубы, поднимаясь на ноги. Вдалеке прогрохотал гром, и, прежде чем его эхо успело затихнуть, Серый Странник исчез. Она осталась одна.
Ульфрун Железная Рука нетвёрдо подошла к тому месту, где лежал её топор, прислонённый к неподвижному трупу Хеймдула Клятвопреступника.
– Скоро, – пробормотала она, выпуская облако пара на холоде. – Скоро всё это закончится.

2

Земля Вороньих гётов, северный берег озера Венерн 
Начало весны 1218 года от Рождества Христова 

Факелы мерцали, отбрасывая тонкий оранжевый отсвет на процессию, пока та двигалась через ряды ясеней и дубов. Трижды по девять мужчин и женщин спускались с увенчанных крепостью высот Храфнхауга – утёса в форме корабля, который люди называли Вороньим холмом. Они шли в зловещем молчании. Это было не свадебное и не похоронное шествие, ведь не было звуков ни флейты, ни барабанов, ни пения, возвещающих о радости или скорби. Лишь звон боевой сбруи и скрип изношенной кожи; каждый носил на себе варварские великолепия ушедшей эпохи – древние кольчуги из бронзы и железа, волчьи шкуры и черепа, пояса из медной чешуи и нагрудные знаки из кованой меди. Северная бледность терялась под витиеватыми татуировками, сделанными из золы и вайды, под разводами и мазками сажи и пепла, которые придавали им особый вид – скорее звериный, чем человеческий. Руки с чёрными ногтями сжимали топоры и вложенные в ножны мечи или цепко держали увешанные перьями древки коротких копий.
Они шли по тропинке, ведущей к кромке воды, к ветхому причалу, где ждала маленькая лодка, крепко привязанная к деревянным сваям. Береговая линия образовывала естественный залив – глубокую бухту Скервик, где чёрные воды озера Венерн плескались о крутой, покрытый снегом склон Вороньего холма. Когда процессия приблизилась к причалу, мужчины и женщины расступились, чтобы позволить одному из них пройти вперед. Этот человек был мельче остальных, закутанный от макушки до икр в шкуру огромного серого волка, сверху которой всё ещё красовался череп. Голубые глаза, смотревшие из-под густых бровей зверя, казались угрюмыми и злыми.
Самая старшая из женщин, крепкая и седовласая, некогда воительница, кожа которой была испещрена больше шрамами, нежели морщинами, подошла к маленькой фигурке.
– Диса Дагрунсдоттир! – сказала она твёрдым как кремень голосом. – Судьба призывает тебя. Она требует от тебя занять место в тени Человека в плаще. Ты принимаешь призыв?
Из-под волчьего черепа сверкнули глаза; маленькая фигура ничего не ответила.
– Принимаешь? – прогремела старуха, нахмурившись.
И Диса Дагрунсдоттир, которой в следующее новолуние исполнится шестнадцать лет, выпрямилась во весь рост и сбросила с плеч шкуру древнего зверя, от которой воняло потом, дымом и запёкшейся кровью. На ней была длинная чёрная туника, подпоясанная на талии и украшенная вышивкой из рун, выполненной серебряной нитью. Хоть девушка была маленькой и худой, у неё были проницательные, голодные глаза хищницы. Как и у других присутствующих женщин, на правой щеке Дисы красовалась татуировка в виде ворона; это указывало на её принадлежность к древнему роду, на сестринство, столь же древнее, как сам Храфнхауг. Диса тряхнула головой, отчего костяные амулеты с вырезанными рунами, вплетённые в её чёрные волосы, щёлкнули друг о друга, как нетерпеливые мысли.
– Принимаешь?
Тонкие губы Дисы растянулись в оскале, который говорил не столько об огне юности, сколько о давно лелеемой отвергнутой мечте. От резкого дыхания девушки шёл пар.
– Да.
Старуха долго смотрела на Дису, пока висело неловкое молчание, её изуродованное лицо было непроницаемо. Наконец она кивнула.
– Тогда иди и докажи, что достойна, – на этом старуха сделала шаг назад.
Нахмурившись, Диса Дагрунсдоттир прошмыгнула мимо нее и направилась к концу причала. Затем запрыгнула в лодку и уселась на скамье на носу. Старуха махнула рукой; двое из процессии, мужчина и женщина, последовали за Дисой. Мужчина вскарабкался на борт и взял весла, а женщина отвязала веревки, крепко удерживающие лодку у причала, и толкнула; после чего прыгнула в лодку в последний момент и заняла место у румпеля.
С губ Дисы не сорвалось ни слова прощания; она злобно смотрела на сутулую старуху, пока весла вонзались в тёмные недра Скервика. Суденышко неслось прочь, и единственными звуками были скрип дерева, шипение воды и гортанное дыхание гребца.
Мгновение – и лодка исчезла в туманной ночи.
Рядом со старухой встал мужчина. Крупный, с сединой в каштановой бороде, он сунул руки за свой расшитый золотом пояс и покачнулся на пятках.
– Если Человек в плаще отвергнет её, я всё ещё могу найти для Дисы место в своём доме. Что скажешь, Сигрун?
Старуха Сигрун искоса взглянула на мужчину. Его звали Хредель; цепь из витого золота на бычьей шее выдавала в нём влиятельного человека. Он был хозяином Храфнхауга и её вождем, но Сигрун знала его с детства – мягкого, сонного Хределя, который слишком много пил, всегда беспокоился и нянчился со своим единственным сыном так, как южные матроны – с дочерьми.
– Чтобы вы с сыном делили её между собой?
Хредель нахмурился.
– Не глупи. Я предлагаю от чистого сердца. У неё нет матери, отец погиб, но мой мальчик, Флоки, ею очарован. Если она вернётся…
– Если  она вернётся, – сказала Сигрун, раздувая ноздри, – без мантии жрицы, тогда ей не будет места среди Дочерей Ворона.
– Ты же не хочешь изгнать собственную внучку?
Сигрун повернула голову; её свирепый взгляд пронзил и удержал Хределя, как копье охотника.
– Изгнать? Нет, Хредель, если Человек в плаще с позором пошлёт её обратно, Дису не спасёт что-то столь хрупкое, как родство. Если она потерпит неудачу, я своей же рукой прибью эту глупую девчонку.

Нос лодки вздымался в такт ударам гребца. Над головой сквозь рваные прорехи в облаках проглядывали звезды; ночь текла к концу. Скоро рассвет окрасит небо на востоке, и где же будет она? Диса сидела в тишине, обдумывая ответ, пока дальний берег медленно приближался, надвигаясь, как зловещее пророчество, от которого она не смогла убежать. Станет ли она тогда рабыней? Или вообще не доживёт до восхода?
В одном кулаке Диса сжимала гладкий камень с глубоко вырезанной руной – Дагаз. Его чернильный двойник всегда был с ней на плече, нанесённый рукой её отца, когда она была ещё младенцем. Эта руна… этот камень были основами её судьбы.
Как и священных рун, Дочерей Ворона было двадцать четыре. Ни больше ни меньше. Дети семей, основавших Храфнхауг, все Дочери носили татуировки рун, соответствующих первой букве их имени. Именно с помощью рун Судьба решала, кто из Дочерей будет служить жрицей Человеку в плаще, бессмертному вестнику Спутанного Бога, а кто – законодательницей и защитницей Храфнхауга.
Диса вспомнила предвкушение и страх, охватившие деревню неделю назад, когда охотники нашли старую жрицу – старуху по имени Колгрима – мёртвой у входа в ущелье, которое называлось Шрамом. Как старшей из Дочерей Ворона Сигрун, родной бабушке Дисы, пришлось наблюдать за выбором новой жрицы. Как казалось Дисе, это не так уж сложно: Сигрун собрала остальных двадцать три Дочери вместе у Вороньего камня в центре деревни. Она приказала одному юноше вскарабкаться по поверхности Камня и достать из ниши запечатанный глиняный горшок. Тот покоился в вырезанном углублении на вершине камня уже пятьдесят восемь лет – с того момента, как старая Колгрима приняла мантию жрицы. Горшок был лёгким и полым, а его поверхность со временем исцарапалась и потрепалась. Юноша осторожно передал его бабушке.
На глазах у Дисы и других Дочерей Сигрун разбила горшок, извлекла из осколков высеченный камень и подняла его в руке. Её руна – Дагаз . Все надежды Дисы рухнули в мгновение ока. Она не хотела служить Человеку в плаще. Больше всего она мечтала о мантии воительницы, совершать набеги на северян и данов, забирать у них скот и золото, орудовать мечом и копьём против вражеских Воронов. Она хотела, чтобы её имя произносили с благоговением, так же сильно, как и хотела привлечь внимание благословенной Фрейи, которая первая выбирала из числа убитых героев. Но нет. Боги быстро решили её судьбу, когда бабушка нашла плоский речной камень с вырезанной руной среди осколков тёмной глины, некогда соединявшихся в горшок, что десятилетиями покоился в нише. Она…
Киль лодки царапнул по каменистой гальке, что и была их пунктом назначения. Диса вздрогнула от этого звука. На столбе у кромки воды горел одинокий светильник. Девушка выдохнула, когда женщина на корме оставила румпель и подошла к ней.
– Пора, сестра, – сказала она, обнадеживающе положив руку на плечо девушке. Как и у Дисы, у женщины были чёрные волосы, с которых свисали амулеты, и татуировка ворона на высокой скуле. Белый шрам, пересекающий дважды сломанный нос, не смягчал черт её лица. Она явно познала ненастье Одина, а Диса познала ревность.
– Не терпится избавиться от меня, Ауда? – обозлилась Диса на прикосновение двоюродной сестры. Сбросив её руку, встала и перепрыгнула через борт лодки. Озеро здесь было мелким, ледяная вода плескалась у самых лодыжек. – Отправляйся обратно и просто брось меня!
Диса ударила по корпусу лодки и попыталась столкнуть её с гальки, но всё безуспешно. Раздражённая, она сплюнула и уже собиралась развернуться. Ауда наклонилась с носа и поймала Дису за руку. Железные пальцы потащили ту обратно.
– Если отправишься к нему с таким гневом, – прошипела старшая, – он отошлёт тебя назад без головы. Ты поняла? Забудь о подобных истериках сейчас же, или они будут стоить тебе жизни.
Человек, что стоял с вёслами – Хрут, любовник Ауды, – опустил голову и отвёл взгляд.
Какое-то время Диса молчала; смотрела себе под ноги на покрытую пеной гальку и тёмные, плещущиеся воды. Её плечи задрожали.
– Я не хочу этого, Ауда, – сказала она хриплым от сдерживаемого негодования голосом. – Старая ведьма послала меня сюда, чтобы я стала рабыней и умерла!
– И ты невероятно глупа, раз веришь в это, – ответила Ауда. – Думаешь, это дело рук Сигрун? Что она поместила твою руну в горшок целое поколение назад, когда была всего лишь ребёнком? Разве ты не видишь в этом руку Богов, Диса? Они выбрали  тебя, дали возможность проявить себя… или провалиться. Если ты и умрёшь, то лишь потому, что не показала, что достойна их дара.
– Дара? Зови это своим именем, сестра: рабство! Боги приковали меня цепями к ногам Человека в плаще! Я не лучше тех, кто живёт и умирает во мраке! – Диса сжала кулаки; ей хотелось разгромить что-то, выплеснуть гнев, пока он не заполонил горло и не выдавил из неё жизнь. Ей хотелось закричать. – Где же здесь достоинство? Где слава?
– В тени Человека в плаще нет места мраку, сестра. В годы её жизни имя Колгримы сеяло страх от Уппсалы до Ютландии. Твоё же имя разлетится дальше. Даю тебе слово, – сказала Ауда.
– Как?
Женщина схватила прядь тёмных волос Дисы и игриво дёрнула.
– Начни с того, чтобы не ныть впустую, как испорченный ребёнок.
Диса глубоко вздохнула и расправила плечи. Она кивнула Ауде, хотя в котле её черепа кипела ещё сотня вопросов. Например: почему люди боялись Колгриму? Диса знала ту только как дряхлую старую каргу с позорной смертью. Как её имя разлетелось так далеко? Как ей самой добиться славы той, кто стала не просто служанкой непостижимого Человека в плаще? Но у Дисы хватало врожденной мудрости, чтобы понять, что здесь она не найдёт ответы. Ауда – не тот человек. Диса оглянулась через плечо на столб со светильником, на поверхности которого был грубо вырезан глаз – символ её будущего хозяина. А за ним увидела начало вымощенной камнем дорожки под снежным покровом. Та вела в глубь острова… Но куда? К чему? К славе? Смерти? Бессмертию? Или простому рабству, пока тяжесть прожитых лет не заставит её споткнуться на проторенной тропе и провалиться во мрак и неглубокую могилу?
– Может, ты и права, сестра, – сказала Диса, снова поворачиваясь лицом к Ауде. – Может, я и правда избалованный ребёнок. Но, может, я злюсь только потому, что хотела бы хоть как-то контролировать свою судьбу сама.
– Как и все мы.
Ауда наклонилась у края лодки и вытащила накрытую тканью корзину, в которой были подношения Храфнхауга Человеку в плаще: ломтики копченого мяса и рыбы, ячменный хлеб, твёрдый сыр, сушёные яблоки, горшки с прошлогодним мёдом, кусочки серебра и золота и исписанные пергаменты с перечнем проблем, с которыми нужно разобраться, – от споров о границах до кровной мести. Диса взяла корзину и аккуратно поставила на берег.
– Иди, сестра, и возвращайся в милости Человека в плаще.
Женщины пересеклись взглядами; между ними промелькнуло понимание, какое-то общее знание, а затем Диса упёрлась плечом и оттолкнула киль лодки от гальки. Диса смотрела, как Хрут отступает от воды; как лицо сестры мерцает белизной в заснеженной темноте; как оно растворяется в ночи.
– Или не возвращайся вообще, – закончила за неё Диса, хоть этого никто не услышал. Затем выдохнула, выпуская облако пара, и повернулась. Пришло время разобраться в своей судьбе. А также избавиться от беспокойства из-за незнания. Кивнув самой себе, Диса сунула камень с руной в мешочек на поясе и подхватила корзину. Зашагав к началу дорожки, Диса Дагрунсдоттир отправилась в глубь острова.

Она прошла половину лиги, поднимаясь по дорожке между заснеженными деревьями и огибая огромные валуны. Она видела эту тропу не первый раз; два года назад ей доводилось ступать по ней за сыном ярла Хределя, Флоки, чтобы своими глазами увидеть границу между их миром и Старшим миром. Древний договор гласил, что любому, кто пересечёт эту границу, уготована смерть, не считая жрицы Человека в плаще. Только она могла подойти к нему, только она могла смотреть на него, только она могла говорить с ним. Насколько знала Диса, Человек в плаще никогда даже не ступал на Храфнхауг, несмотря на то что был его защитником. Никто из живых, кроме Колгримы, никогда его не видел. Конечно же, ходили слухи. Ярл Хредель хвастался, что видел его в детстве, высокого и неприступного; Ауда утверждала, что видела его возле моста через реку Хведрунг, на границе их территории – тёмную фигуру с оленьими рогами, чье лицо напоминало голую кость; и ещё дюжина других людей рассказывали ту же историю. Все, кроме Сигрун. Эта старая ведьма хранила молчание, хотя её поколение последнее сражалось за границами Храфнхауга. Казалось бы, ей точно довелось его видеть?
Диса задавалась вопросом: действительно ли он был неподвластен сознанию смертных, как утверждали легенды – бессмертный ульфхеднар , мрачный и непостижимый? Или «Человек в плаще» – просто титул, который носит череда местных драчунов; мантия, в которую облачаются скальды и передают от отца к сыну? Диса с трепетом задавалась вопросом, входит ли в обязанности жрицы рождение сыновей. Если и так, это соглашение столь же старо, как сам Храфнхауг.
На вершине холма лежал пограничный камень – на поляне под открытым небом. Диса остановилась и огляделась вокруг. До рассвета оставалось больше часа. Землю накрывала тяжелая пелена облаков; крупные хлопья снега, кружась, падали и шипели в жирном оранжевом пламени горевшего факела. Позади Диса видела воды залива Скервика, а за ним – слабое мерцание огней на вершине Вороньего холма; тропинка впереди спускалась в глубокую долину. Диса приблизилась к пограничному камню – фантому высотой по пояс, на котором было слабое подобие сидящей на корточках фигуры, возможно тролля или какого-то ландветтира . Старые горшки для подношений лежали у его ног, потрескавшиеся и разбитые; в цепкие руки были вложены куски древесины с выгравированными рунами и древний пергамент. На мгновение Диса задумалась, что произойдет, если она просто бросит корзину и уйдёт, если откажется от чести служить Человеку в плаще. Возвращайся в его милости или не возвращайся вообще . Сколько она проживёт в лесу как варг, беглянка? «Недолго », – решила она.
Диса покрепче ухватилась за корзину. А затем, затаив дыхание, переступила границу и шагнула в тень древности.
Ничего не произошло.
Она выдохнула.
Её ощущения не изменились, ничто не выдавало перехода. Небо осталось прежним, как и земля под ногами. Ничего из того, о чём предупреждал её Флоки, не произошло – ни молнии, ни грома, ни духа-стражника, требующего плату, ни испытания того, достойна ли она тут находится. Лишь ветер гулял у озера, а сверху легко сыпались снежинки.
– Флоки, ах ты врунишка.
В её волосах звякнули бусины, когда она пожала плечами и продолжила свой путь. Диса спустилась в долину; если бы не столбы с гаснущими факелами, она бы точно заблудилась. Несмотря на слабый свет, Диса очень осторожно следила за дорогой, высматривая размытую колею, спутанные корни и осыпь. Через четверть часа услышала бульканье и плеск воды и уловила резкий землистый запах трясины. А за ним был более зловещий запах – тот, что она знала ещё с детства, когда её отец возвращался с охоты: дым, засохшая кровь и потроха.
Ей нужно было дойти до конца долины, в самое сердце трясины, которая через расщелины и ущелья стекала в тёмные воды озера Венерн. Вытоптанная тропинка закончилась, и дорожка из брёвен привела к небольшому пригорку. Факелы освещали дорогу, их было даже больше на вершине холма, где стоял старинный общий дом, как часовой из ушедшей эпохи.
Несмотря на то что строение в значительной степени скрывал покров ночи, света факелов хватило, чтобы дать Дисе представление о его размерах и величии. Огромные резные столбы из почерневшего от времени дерева поддерживали крышу из замшелой дранки, похожей на чешую огромной змеи. Дым просачивался из кладовой на крыше. Взгляд Дисы привлекло крыльцо, образованное парой балок, нависающих над фронтоном, их концы были вырезаны в форме дракона и рычащего волка, а под ними зиял вход внутрь.
Девушка вздрогнула и вцепилась в свою корзину, словно это был талисман, способный защитить её. Холодный пот страха скользнул по спине, забирая с собой решимость; Диса почувствовала на себе чей-то взгляд. Злой. Невидимый.
«Это твоё место , – сказала она про себя. – Это твоё место. Ты жрица Человека в плаще ». И так, поборов свой страх неизвестности и собрав волю в кулак, она смогла поставить ногу на деревянную дорожку. А затем вторую. Опять же, из темноты никто не выскочил, чтобы сразиться с ней. Тени плясали в дрожащем свете факелов, и Дисе всё так же казалось, что за ней наблюдают.
Она медленно подошла к подножию холма. Колья и копья торчали из влажной, глинистой почвы вокруг; на некоторых развевались изодранные знамена кланов, которых уже давно не было на севере. На других были жуткие напоминания о том, что Человек в плаще защищает земли Вороньих гётов: черепа из голых костей рядом с отрубленными головами на разных стадиях разложения. Она чувствовала запах насилия, похожий на мускус какого-то дикого зверя, который поднимался от трупов, наполовину погребённых в болоте, – пятна беловато-синей плоти в сыром подлеске, ржавые шлемы и доспехи, гниющие щиты и сломанные клинки. Оглядевшись, Диса осознала правду: ей придётся служить не простому человеку.
Это твоё место. Ты жрица Человека в плаще.  На какой-то момент, пока Дису окружали запахи и картины смерти, эта мысль принесла с собой чувство отчаяния. Это твоё место. Так сказали Боги. До конца своих дней ты будешь жить в тени – прислужница, что трудится на вестника Спутанного Бога. Ты станешь свидетельницей нечеловеческих тварей, которые сопят на пороге мира, чтобы народ Храфнхауга мог спокойно спать по ночам.  Но Диса покачала головой, бусины снова зазвенели, и отбросила нависающую безнадёгу. Нет! 
– Я сама буду творить свою судьбу, – сказала она вслух, её голос прорезал зловещую тишину. И с новым чувством долга Диса поставила одну худую ногу на нижнюю ступень, ведущую к крыльцу дома…
И остановилась. Её позвоночник окоченел от страха. Ибо позади Диса Дагрунсдоттир услышала холодный, невесёлый смешок, такой же резкий, как падение камней в открытую могилу. А после послышался явно нечеловеческий голос:
– Неужели? И какой же будет эта судьба, а? Смерть потерянной птички, которую отправят в котёл? Нар , после того, как я сдеру с тебя кожу и разделаю на части, от тебя не останется и кусочка мяса.

3

Диса сняла ногу со ступени и начала поворачиваться, чтобы увидеть лицо того, от чьего голоса у неё всё заледенело. Но невидимые пальцы схватили её у основания шеи. Девушка дёрнулась, когда услышала знакомый звук – зловещее шипение железа о кожу.
– Двинешься, и я тебя вздёрну, тварь! – прошипела фигура за её спиной с горячим и зловонным дыханием. Диса услышала шмыганье носом, будто фигура пыталась определить её намерения по запаху. – Где та старая карга, с которой я обычно разговариваю, а? Ты держишь её корзину, так что должна знать. Или ты украла её и решила пробраться на мою землю забавы ради?
– Она… она мертва, – ответила Диса дрожащим голосом. – Колгрима умерла. Наши охотники нашли её три дня назад на дне Шрама.
Пальцы сжали шею сильнее. Острые ногти впились в кожу. В дюймах от её правого уха раздался громкий звук, что-то между кашлем и ругательством.
– Фо!  Тогда кто ты такая?
– Я… новая жрица Человека в плаще. Я…
Она замолчала, когда в поле её зрения попало острие длинного ножа, лезвие которого было расписано плавными серо-чёрными завитками. Рука с чёрными ногтями, что держала нож, была цвета старого сланца, испещрённая тёмными венами и сухожилиями; среди паутины пепельных шрамов Диса увидела единственную татуировку между большим и указательным пальцами – традиционный глаз из выцветшей киновари. Одним движением кисти фигура сбила крышку корзины. Диса услышала новое шмыганье, а за ним – тихий смешок.
– Что, маленькая тварь?
– Я… – Диса Дагрунсдоттир закрыла глаза и вдохнула поглубже, продираясь сквозь цепкие завитки страха, пока не нашла холодную твёрдую сердцевину своего гнева. Она снова увидела неодобрительный взгляд бабушки, которая сияла в глазах своего народа словно валькирия; она снова услышала шепот сестёр, других Дочерей Ворона, которые считали её всего лишь глупой девчонкой, недостойной этой так называемой чести; она снова увидела выражение печали в глазах Флоки, которое отражалось и в глазах старого Хределя, все его надежды о женитьбе сына на внучке Сигрун рухнули. Она ухватилась за эту сердцевину гнева и сжала. Диса открыла глаза.
– Я здесь по воле Судьбы, ты, скотина! – сказала она. – Отпусти меня и отойди в сторону! А ещё лучше – освободи и проведи к своему хозяину!
– Ого! Моему хозяину , да? – сказала фигура насмешливым голосом. – Ты ищешь моего хозяина ? Тогда хорошо. Идём, птичка, и поскорее! Мой хозяин  не любит ждать.
Рука, обхватившая её за шею, подтолкнула вперёд. Диса споткнулась, но смогла удержаться на ногах. Что касается фигуры, то всё, что Дисе удалось увидеть, пока та пронеслась мимо и взбежала по ступенькам в дом, был развевающийся плащ из волчьих шкур и грива чёрных, заплетённых в косы волос, украшенных бусинами из костей и серебра.
Диса выругалась под нос и последовала за ним, хоть и медленнее. Она добралась до крыльца под фронтоном, что держался на резных столбах, и увидела, что дверь дома открыта. Девушка остановилась в красноватом свете порога, морщась от исходящего оттуда зловония. Это была смесь пота, дыма, медного привкуса крови и дикой вони немытых шкур животных. Диса выдохнула.
– Халла! – заорала фигура из дома. – Халла, побери тебя Имир! Где ты?
Осторожно, словно воин, ступающий на вражескую территорию, Диса зашла в дом. Он почти не отличался от общего дома в Храфнхауге. Столбы из грубо отёсанного дерева тянулись в два ряда по всему залу, поддерживая балки крыши в паутине и пыли. Пол представлял собой плотно утрамбованную землю, покрытую ковром из старой золы, кусков шлака и окалины, а приподнятые платформы слева и справа были местами для отдыха, сна или трапезы. Длинная каменная выемка для огня занимала половину длины дома. От тлеющих углей на дне выемки исходил удушающий жар.
Диса оглядела владения Человека в плаще при тусклом успокаивающем свете. Она ожидала чего-то строгого, торжественного, вроде священной ограды в Старой Уппсале – теперь, благодаря последователям Пригвожденного Бога, от той остались лишь пепел и воспоминания. Диса представляла подобие храма; реальность же была похожа на логово тролля или убежище жадного до сокровищ дракона: с каждой стороны в тлеющем свете мерцали золото и серебро – ожерелья и кольца, изощрённые цепи и чеканные монеты, погнутые тарелки для подношений и осколки алтаря; также там виднелись бронза и красный блеск меди. Среди этой добычи лежали военные трофеи: мечи и кинжалы с простыми рукоятями, большие булавы, франкские топоры на древках из старого дуба и такие старые копья, что древки из ясеня уже покоробились; к центральным стойкам были прислонены щиты – одни круглые, другие в форме перевернутых капель; кольчуги в ржавых пятнах лежали поверх древних нагрудников с выгравированными орлами мёртвой империи; шкуры волка и медведя, порванные и запятнанные кровью гамбезоны, мириады поясов и ножен – всё это копилось от вековых убийств.
– Халла, проклятие!
Диса нашла фигуру, которая угрожала ей снаружи. Та смотрела на неё через огонь, наклонив голову, правый глаз был похож на горящий уголёк, а левый был цвета старой кости. Мрачное лицо оказалось острым и худым, как у голодного волка, с выступающим подбородком, тяжёлыми скулами и морщинистым лбом. Переносицу пересекал неровный шрам, тянущийся через левый глаз до самых кос из жёстких чёрных волос, украшенных бусинками из золота и кости.
– Ты… – проговорила Диса, – ты не человек!
Тонкие губы существа растянулись и показали острые жёлтые зубы.
– За что ты, грязная свинья, должна быть благодарна, – последовал ответ. Он откинулся на спинку похожего на трон кресла, стоявшего в центре дома, и вытянул перед собой кривые ноги с узловатыми мышцами. На нём были подкованные норвежские сапоги, килт из красновато-коричневого полотна и полосок кожи с железными шипами и бронзовый нагрудник, почти почерневший от времени. Пластина, закрывающая живот, с выгравированными на ней мышцами была разрезана ниже середины грудины и заменена заклепками из кольчуги и кожи. На боевом поясе саксонского принца, сделанном из тонкой широкой кожи с застёжками из резной меди и красного золота, висел тот самый охотничий нож в ножнах и франкский топор.
– Что ты такое?
Существо наклонилось вперёд, раздув ноздри.
– Твой хозяин, птичка.
Диса замерла.
– Ты – Человек в плаще?
– Халла!
– Я здесь, – ответил жуткий голос из тени позади существа.
Диса уловила бледное мерцание плоти, когда к ней медленно приблизилась горбатая старуха, изгнанная ведьма, живущая в полумраке стен общего дома. На ней было рваное зелёное платье и не было обуви, видимо, её почерневшие ноги привыкли к болотному холоду. Её тонкие губы скривились в гримасе, а глаза – два туманных шара, обрамлённых пепельно-серыми волосками – уставились на Дису немигающим взглядом. Когда старуха снова заговорила, у неё был голос девушки, едва вышедшей из детства.
– Его зовут по-разному, дитя, – сказала она. – Глашатай смерти, Жизнекрушитель, Предвестник ночи, сын Волка и брат Змея. Ты узрела последнего из каунаров , дитя. Последнего сына Балегира, оставленного бедствовать в Мидгарде. Он – Гримнир, и он – всё, что стоит между вами и поющими псалмы ордами Пригвождённого Бога.
И Гримнир – чьё имя значило Человек в плаще – откинулся назад и ухмыльнулся в ответ на замешательство, отразившееся на лице девушки.
Диса потеряла дар речи. В её сознании возник вопрос, не перешла ли она в царство кошмаров, когда переступила через пограничный камень на вершине холма. Всё было не так, как говорили ей старшие, – хотя теперь она понимала, почему только один человек служил этому существу, которое называло себя Человеком в плаще. Стали бы люди Храфнхауга мириться с тем, что их защищает зверь? И держали бы свои мечи в ножнах даже сейчас, если бы знали, кто именно разрешал их споры? Она смотрела, разинув рот, и пыталась собрать кусочки того, что знала и видела, в какой-то логичный ответ.
– Он… Ты – бессмертный вестник Спутанного Бога? Ты – тот, кто защищает Храфнхауг, кто служит нашим законодателем? Ты?
Ухмылка Гримнира превратилась в оскал.
– Да, я. И в ответ почти ничего не получаю! Какие-то объедки и горстка золота, и всё за что? Чтобы вы, вонючие твари, спокойно спали?
– Тогда зачем ты это делаешь? – перевела взгляд Диса с Гримнира на Халлу. – Зачем ты защищаешь нас, если тебе это не нужно?
На это Гримнир хмыкнул . Он пересел иначе, праздно водя чёрным ногтем по старой резьбе на подлокотнике стула.
– Хватит болтать, неси сюда корзину, птичка, – сказал он после неловкой паузы. – И поживее! Я хочу поесть что-то кроме супа из поганок и заплесневелого хлеба этой карги!
Неуверенными шагами Диса подошла к его стулу и протянула корзину. Она была достаточно близко, чтобы разглядеть татуировки, змеящиеся по скрюченным узловатым рукам – змеи и вереск, извивающиеся среди паутины старых шрамов; руны из золы и вайды, предсказывающие гибель врагов. Мощные плечи украшали кольца из золота, серебра и кованого железа. Что-то пробормотав, он выхватил корзину из рук Дисы.
Гримнир поставил корзину на пол перед собой и склонился, его здоровый глаз сиял, пока он просматривал содержимое. Свёрнутые пергаменты, не раздумывая, бросил Халле, а затем сразу же принялся за мёд и копченую свинину.
Он откупорил фляжку зубами, выплюнул деревянную пробку в огонь и сделал большой глоток, опустив её только после того, как половина жидкости попала ему в глотку. Гримнир порывисто вздохнул; он вытер ручеёк медовухи с подбородка тыльной стороной ладони и откинулся на спинку стула, грызя сустав копчёного окорока.
Диса почувствовала, как сморщенные пальцы Халлы тянут её сзади за тунику. Диса нахмурилась и смахнула руку старухи.
– Колгрима мертва? – спросила Халла.
Диса кивнула.
– Мы нашли её три дня назад у устья Шрама, там он впадает в Скервик. Судя по следам, она что-то искала. – Девушка заметила резкий взгляд Гримнира в сторону старухи. Лоб Дисы едва заметно наморщился. Что они скрывают? 
– Какая на тебе руна?
Диса вытащила камень с руной из мешочка на поясе и протянула Халле. Старуха взяла камень в руку и склонилась над ним, её длинные пальцы так и подрагивали.
– Дагаз … – выдохнула она, её мутные глаза закатились вверх, и она прошипела гипнотическим голосом: – Руна дня, предвестник катастрофических перемен – свет, сжигающий тьму. Бесконечная зима подходит к концу. Волк, чьё имя Насмешка, следует по пятам за Солом, что ведёт Колесницу Солнца! Скоро Змей начнёт извиваться! И Дракон…
– Нар!  – рявкнул Гримнир и бросил свиную кость в голову Халлы. – Возьми себя в руки, ведьма!
Старуха задрожала и отвернулась, не переставая бормотать и смотреть на камень с руной, зажатый в трясущихся руках.
– Дракон… кости Дракона…
Здоровый глаз Гримнира метнулся к Дисе; а она же глядела на обоих так, словно те были всего лишь дешёвыми шутами, которым хорошо заплатили за то, что те выставили наивных людей Храфнхауга идиотами. Он презрительно фыркнул и отвернулся, бросив:
– Убери это выражение со своего лица, птичка, пока я не…
– Диса, – оборвала она его.
Внезапно предупреждение Ауды, её совет Дисе обуздать свой нрав, чтобы не поплатиться головой, исчезли, как якорный канат в глубине; подобно плоту, отданному на потеху буре, едва сдерживаемый гнев сорвался с привязи. Она не станет их молчаливой приспешницей. Не как Колгрима, не как десятки других так называемых жриц, что были до неё.
– Меня зовут Диса, ты, злобная скотина! Я – дочь Дагрун Сигрунсдоттир, которая была убита в бою с данами и христианскими хозяевами в прибое Скагеррака! Моя мать умерла, чтобы не пустить на наши земли этих несчастных псалмопевцов, потому что такова была воля Спутанного Бога – по крайней мере, так сказала нам Колгрима. Но это просто ложь, ведь так? – девушка гневно ткнула пальцем в сторону пергаментов, отложенных Халлой. – Как и то, что ты – законодатель Храфнхауга, когда ты даже не удосуживаешься взглянуть на жалобы моего народа! А то, что ты наш защитник? Это третья ложь? Скорее уж стервятник! Неужели моя мать умерла лишь для того, чтобы ты обглодал трупы мёртвых христиан?
Произнося эти слова, Диса почувствовала, как ледяные когти страха сомкнулись у неё на горле. Её глаза округлились; она не смела ни пошевелиться, ни даже вдохнуть.
В доме стало холодно и тихо. Даже дым застыл в воздухе. Сухожилия на шее Гримнира затрещали, когда он медленно повернул голову в сторону Дисы. На мёртвой жёлтой кости его левого глаза был круг из глубоко выгравированных рун, инкрустированных серебром вместо радужки, а правый пылал огненным гневом.
Гримнир втянул воздух сквозь зубы и выплюнул:
– Как я погляжу, язык у тебя проворный, птичка. А как насчёт ног?
– Я… – задрожала Диса, – я н-не?..
Но ей ответила Халла.
– Беги, дитя.
– Да, беги! – прорычал Гримнир. – Я даже устрою тебе игру! Досчитай до десяти.
Справедливости ради, Дисе не надо было повторять трижды. Хоть страх и сковал её позвоночник, сжимая живот так, словно все внутренности оказались в кулаке, он не прибил её к земле. Как и не затуманил рассудок.
– Один, – прошипел Гримнир сквозь сжатые зубы. – Два.
Диса плюнула под ноги Гримниру, повернулась и бросилась к двери. Она остановилась на счёт «три» и схватила топор из кучи оружия у двери. Дубовая рукоятка была длиной с её предплечье, а торчащее навершие казалось не больше мужского кулака. Она рискнула оглянуться на Гримнира, который наклонился вперед на стуле и вцепился в подлокотники так, словно они были конечностями врага.
– Четыре.
Диса позволила уголкам губ приподняться в подобии улыбки, а затем исчезла. Она сама будет писать свою судьбу. И если её ждёт смерть, то она не уйдёт без боя.

– Пять, – пробормотала Диса, стараясь подстроиться под счёт Гримнира. Она сбежала с крыльца, едва ли касаясь ногами ступенек. Внизу она замерла, сжимая двумя руками топор. До рассвета оставалось меньше часа, на вершине ближайшего столба погас ещё один факел, от его дымящейся головки всё ещё слабо пахло серой и известью.
– Шесть.
В глубине души Диса знала, что не сбежит. У Гримнира были большие лёгкие и жилистые конечности охотника, а также широкие, подрагивающие ноздри ищейки. На мгновение она позволила почувствовать жалость к себе. Будь проклят мой язык без костей!  Но она подавила эти мысли, пока не поддалась отчаянию. Если она не сможет сбежать, придётся брать хитростью.
– Семь.
Хоть они и ненавидели друг друга, бабушка учила ее не быть жертвой. Диса знала, как сбегáть и обманывать ищеек, как устраивать засады и как сильно бить до того, как ударят её, ведь шанс будет всего один. Диса кинулась направо, во мрак угаснувшего факела, и побежала вдоль подножия холма по тропинке, заросшей сухими сорняками и крапивой.
– Восемь, – выдохнула она, пройдя половину.
От болота шло густое зловоние – грязь и гниль вперемешку с разлагающимся мясом и отходами. Не останавливаясь, Диса побежала вверх по склону. У основания дома рос древний ясень, его ствол был узловатым и согнутым, как тело старика; ухватившись за корни и пучки травы, она забралась наверх и спряталась в его тени.
– Девять.
Диса легла ничком. Сырой холод и вонь, высокая трава и узловатый ясень, чернильная тьма до первых лучей солнца – всё это делало её почти невидимой. Её взгляд не отпускал фасад дома. Она следила за своим дыханием, сначала вдыхая, а потом медленно и размеренно выдыхая. Изо рта выходил пар. На мгновение девушка задумалась, спасут ли ей жизнь суровые уроки Сигрун.
– Десять.
И, застыв в холодной тьме с топором в руках, Диса Дагрунсдоттир ждала.

– Десять, – выплюнул Гримнир хрящ от куска мяса и тяжело встал. Допив медовуху и выругавшись, он швырнул пустую глиняную флягу в самое сердца костра. Тлеющие угли взорвались. Халла смотрела, как они кружатся во влажном воздухе, словно пророческие звёзды.
Гримнир схватился за рукоять своего ножа.
– Я пошлю им её голову, и, может, в следующий раз эти грязные крысы пришлют мне жрицу, которая знает, что такое уважение!
– Тебе нельзя её трогать, – сказала Халла, поймав его за руку.
– Правда? – вырвался Гримнир из её хватки. – Я не буду просто сидеть, пока меня оскорбляет какая-то мерзавка!
Раздался звон бронзы, когда он стукнул себя костяшками пальцев по доспехам на груди.
– Меня! После всего, что я для них сделал! Они служат мне! А не наоборот! И пора бы им это напомнить!
– Убьёшь её, – сказала Халла, – и убьёшь нас всех.
Брови Гримнира сошлись на переносице, а здоровый глаз тлел подобно раскалённому кузнечному горну.
– Что ты несёшь?
– Она – Дагаз ! – прошипела Халла. Старуха наклонилась вперёд, и её мутные глаза тоже горели страстью. У нее было особое зрение, дар, ставший более могущественным благодаря крови тролдволков  – троллей – бурлящей в жилах. – На ней последняя руна! Как ты не понимаешь? Цикл закончится на ней. Если убьёшь её, то прервёшь цикл и пророчество исполнится!
– Отстань, старая карга! – фыркнул Гримнир и отвернулся. – Опять со своими клятыми пророчествами! Я тысячу раз говорил тебе, что век пророчеств и знамений давно закончился! Теперь всё иначе! Это мир Пригвождённого Бога. А все остальные… мы просто монстры, живущие во мраке и ожидающие расплаты своего проклятого бога!
– Тогда ответь на её вопрос, скрелинг , – сказала Халла, используя имя народа Гримнира, которое им дали древние даны. Гримнир остановился и медленно повернулся. Халла продолжила как ни в чём не бывало. – Ты бродишь в тени Вороньего холма трижды по сотне лет, как и старый Гиф до тебя, убивая врагов и принимая их жертвы. Ты играл роль их Человека в плаще, и всё для чего? Если прошлое не вернуть, зачем ты здесь?
– Ты знаешь зачем, – прорычал он.
– Я хочу услышать это из твоих уст! – детский голос Халлы стал ещё более зловещим. По дому эхом раздалось гортанное пение:

Когда сочтены годы, девять на девять на девять,
И снова смрад войны веет как дыханье дракона;
Когда Фимбулвинтер скроет бледное солнце,
Чудовищный Змей будет корчиться в ярости.

Гримнир зашагал вперёд.
– Попридержи язык, ведьма!
Но Халла выпрямилась во весь свой незначительный рост, смахнув непослушные серебряные локоны с упрямого лица, и продолжила:

Сколль громко воет на игрушку Двалина.
Оковы разорвутся, и волк вырвется на свободу;
Тёмнорылый пожиратель скакуна, несущего свет.
И в объятиях Венерна земля расколется на части.

Из великих глубин, из вод поднимается курган
Каменный зал Арана, где обитает
Отродье Ёрмунганда, Злостного Врага,
И гремят его жуткие кости, и предвещают конец.

– Я сказал, закрой свой вонючий рот!
Два шага, и Гримнир оказался на расстоянии вытянутой руки от Халлы и замахнулся. Он ударил её по щеке тыльной стороной своего узловатого кулака. Любой человек, пошатываясь, шагнул бы назад, зажимая сломанную челюсть… или шею. Но Халла, произошедшая из чресел Ярнвидьи, королевы троллей древнего Мирквида, легендарного темного леса, гордо приняла удар. Её прищуренные глаза налились мутным огнём, когда она повернула голову и выплюнула почерневший осколок зуба.
– Ты знаешь последнюю строфу, сын Балегира, – сказала она, вытирая рот тыльной стороной руки. – Что там?
– Фо!  – прорычал Гримнир и отвернулся. Но затем добавил тусклым, как сломанная дудка, голосом:

Волк сразится с Волчицей в тени Ворона;
Век топора и век меча, когда День перейдёт в Ночь.
И сыновья Имира будут плясать, когда Гьяллархорн
Ознаменует гибель народа Пригвождённого Бога.

Халла кивнула.
– Ты здесь, – тихо сказала она, – потому что веришь в пророчество.
– Верю? Да, я знаю, что там есть капля правды, ведьма, – ответил Гримнир. – Но также знаю, что правда не так проста, как эти проклятые висы! Думаешь, я решил жить среди этих свиней и быть защитником деревни недоумков, потому что какой-то скальд  сочинил пророчество из обрывков истории? Ха! Ты совсем выжила из ума, карга! – Затем Гримнир ткнул пальцем в открытую дверь. – А теперь хватит болтать. Мне нужно поймать одну птичку.
– Оставь её, – сказала Халла. – Она – Дагаз , глупец. Она День, что следует после Ночи…
– Глупец, да? – Обернулся к ней Гримнир. – Дай-ка я скажу то, что способна понять даже изъеденная червями каша в твоей черепушке. Твоё драгоценное пророчество? Может, оно и правдиво, но это не значит, что оно созреет и даст плоды! Всё зависит не только от старой песенки.
– А от чего?
Глаз Гримнира сверкнул старинной ненавистью.
– От клятв, – прошипел он. – Клятв на крови и костях. Во имя Хитреца, Отца Локи, и ледобородого Имира, владыки великанов. Клятв мести, сплетённых задолго до того, как одна навозная свинья пробормотала о том, что годы складываются девять на девять на девять. Грядут мрачные дни, ведьма. И с ними придёт правосудие и расплата… Правосудие для Радболга, моего сородича, и для Скрикьи, что дала мне жизнь. А расплата ждёт этого скользкого угря, на которого ты возлагаешь надежды, этого так называемого Злобного дракона!
Лицо Халлы превратилось в маску гнева.
– Ты предашь свой же народ? И встанешь с отребьем Пригвождённого Бога?
– Мой народ? Ага! Где была ты и другое отродье троллей Мирквида, когда твой драгоценный дракон напал на Оркхауг, а? После того как Балегир пал при Маг Туиред? – Гримнир сплюнул, вспоминая катастрофическую битву в далёкой Ирландии, где погиб его отец, сражаясь с вестальфарами , западными эльфами Эриу. – А, точно, я вспомнил: вы прятались в пещерах со своими зельями и снадобьями! Я верен своему народу, карга, хоть и остался последним. А что до псалмопевцов и их Пригвождённого Бога, эти скоты прямо как черви! Убьёшь одного, появится ещё пять! – издевательски фыркнул он. – Они точно останутся, и ни одно пророчество этого не изменит. Так что привыкай.
Халла отвернулась, не сводя глаз с руны, зажатой в скрюченных пальцах.
– Посмотрим. Пророчество правдиво. Хоть с клятвами, хоть без, оно может переделать мир.
Гримнир ненадолго уставился на неё с непроницаемым выражением лица, а потом склонил голову и сплюнул. Раздувая ноздри, он вылетел из дома, чтобы выследить улетевшую птичку.
– Не тронь её, скрелинг ! – закричала Халла ему вслед. – Ты меня слышишь? Она – часть пророчества!

Диса досчитала до двадцати, потом до тридцати; когда счёт доходил уже до пятидесяти, она решила встать. Холодная сырость земли просочилась через ткань её туники; это вкупе с болезненным параличом, что пришёл вслед за паникой, заставило её почувствовать себя слабой и пустой, как скованный льдом тростник.
Поднимаясь на корточки, девушка задалась вопросом: может, это всё шутка? Зверь решил так позабавиться? Только врождённый скептицизм удержал её от того, чтобы броситься наутёк и столкнуться с так называемым законодателем Храфнхауга. Вместо этого она медленно двинулась вперёд, чтобы заглянуть за крыльцо дома; именно тогда Диса и услышала их голоса. Она подкралась ближе. Девушка следила, куда наступает. Из узкого окна над её головой раздавался резкий акцент Гримнира, древний и отчётливый; она услышала, как голос странной старухи превратился в монотонное пение. Девушка выпрямилась и напряглась, чтобы расслышать слова, когда услышала мясистый удар кулака о плоть. Диса застыла.
Он убил её? 
Рукоять топора, зажатая в кулаке Дисы, стала скользкой от пота. Девушка переложила топор и вытерла ладонь о тунику. Ей казалось, что эта карга – его союзница, может даже подруга. И если проклятый монстр смог без труда убить друга…
Диса выругалась. Надо было бежать, когда был шанс. «Да , – подумала она. – Я могла бы уже быть на полпути к пограничному камню. А вместо того я стою тут как последняя идиотка и жду смерти ». От этой мысли губы девушки изогнулись в оскале. Она сжала зубы, на её лице появилось выражение решимости. Хватит ждать.
Диса прокралась в угол. Там она скорчилась во тьме потухшего факела. Красноватый свет лился из-под крыльца, его резные столбы в виде волка и змеи отбрасывали длинные тени на верхнюю часть ступеней. К чести Дисы, она сразу же почувствовала облегчение, когда снова услышала голос старухи. Тот перешёл в резкий визг:
– Не тронь её, скрелинг ! Ты меня слышишь? Она – часть пророчества!
И хотя Диса Дагрунсдоттир была рада, что старуха жива, это нисколько не ослабило её решимости. Жребий брошен. Она позволила топору склониться набок, хватка на рукояти была твёрдой, но не жёсткой – всё как учила Сигрун.
Тень Гримнира появилась первой. Диса смотрела, как та растягивается в ночи, а сама стояла совершенно неподвижно, не смея даже дышать, когда его обезьяноподобное тело заполнило дверной проём. Посмеиваясь в предвкушении, он переступил порог и направился вперёд медленным шагом. Проходя мимо, Гримнир ухватился за один из резных столбов, поддерживающих крышу крыльца, и с его помощью подтянулся к началу лестницы. Там он остановился и согнулся почти вдвое, принюхиваясь и сопя, пока искал след Дисы.
Диса услышала в голове голос своей бабушки: «У вас будет один шанс », – сказала им Сигрун прошлой осенью, когда они с Аудой учили младших Дочерей Ворона самозащите. Немногие смогут стать такими, как они – скьяльдмер , мрачными и смертоносными девами, в сердца которых Боги влили вино битвы, – но все должны были знать, как обращаться с топором и ножом, чтобы защитить Храфнхауг от набегов норвежцев, шведов-христиан или данов, поющих псалмы. Один шанс! Надо ударить врага прежде, чем он сможет тронуть вас. Бейте быстро! Бейте сильно!  Диса вспомнила, как плечи Сигрун поднялись и опустились в фатальном жесте. Или умрите .
Бей быстро. Бей сильно. Или умри.
Диса Дагрунсдоттир поступила именно так.
Она отбросила последние нити страха, последние капли сомнения. Засунула в глубину души и заперла. На их месте вырос гнев, чёрный и ледяной. Почему она должна бежать в страхе? Она произошла из чресл Дагрун-воительницы; она была Дочерью Ворона, носительницей руны Дагаз ; она несла День и была избранной Богами. Она скьяльдмер , дева щита.
Зов крови подтолкнул Дису к действию. Она оторвалась от стены, завернула за угол и пересекла полосу света, льющегося из глубины дома, не обращая внимания на тени. Шаг девушки удлинился, чтобы двигаться быстро, но был таким же бесшумным, как у охотящейся кошки.
Бей быстро. 
Диса метила в слепую зону Гримнира. Тихий внутренний голос предупреждал ее, что она рискует совершить богохульство, убив вестника Спутанного Бога, но гордость его подавила. Если она сможет убить его, то он не бессмертен, и если он не бессмертен…
Бей сильно. 
Диса настигла его за мгновение. Она бросилась вперёд; лезвие её украденного топора просвистело в холодном воздухе, когда она нацелила его смертоносное острие на затылок зверя. Сквозь стиснутые зубы со свистом вырывался выдох. Она подставила под удар правое плечо и упёрлась в землю правой ногой. Диса представила, что у неё всё получится; резкий удар и влажный хруст. Она представила, как его череп расколется на части и превратится в месиво из крови и мозга. И всё это Диса увидит в мерцании затухающих факелов. В груди разлился триумф…
Или умри. 
А потом он двинулся.
Подобно змее, Гримнир изогнулся вправо; он нырнул под её руку, позволив топору скользнуть так близко к его черепу, что тот звякнул о кость и серебряные бусины в волосах. А потом развернулся и шагнул к ней сзади. И хотя эта перемена ролей сильно её удивила, Диса даже не дрогнула и не упала лицом вперед. Нет, она поступила так, как поступили бы Ауда или бабушка, – она приспособилась.
С грацией и скоростью, о которых даже не подозревала, Диса оправилась от этого неудачного удара и увернулась. Её сухожилия заскрипели, когда она повернулась вправо, а топор в кулаке поднялся для удара слева. И хоть Диса и считала себя быстрой, ей всё равно не хватило скорости.
Её запястье шлепнуло прямо в ладонь Гримнира с чёрными ногтями.
Казалось, они смотрели друг на друга целый век – один ярко-красный, как пламя в кузнице, глаз вперился в два глубоких и синих, словно ледяное озеро. Диса не видела в этом взгляде ничего человеческого. Ни страха, ни опасения; ни жалости, ни доброты. Только ненависть. Такая древняя, как сам Иггдрасиль, и такая длинная, как Время. Ненависть, не знавшая ни конца ни края. Это создание древности, которое хотело лишь увидеть последствия Рагнарёка. И когда затянувшийся момент подошёл к концу, на краткий миг Дисе показалось, что она увидела проблеск чего-то знакомого в темнеющем лице Гримнира… бледную тень уважения.
Эта картина продержалась ещё мгновение, а затем исчезла. Диса успела заметить медленную и злобную улыбку, скривившую тонкие губы Гримнира; его ноздри раздулись, когда он глубоко втянул воздух. Вокруг её тонкого запястья сжались похожие на стальные тросы пальцы.
А затем она почувствовала взрыв боли под ребрами, из-за которого из неё вырвался крик. Гримнир дважды ударил её в правую почку – быстро, отчего по её телу прокатились волны тошноты.
И всё же Диса не упала.
С бессвязным криком ярости девушка вывернулась из его хватки и нанесла удар с размаху, с оттяжкой. Она вложила в него всё: каждую частичку ярости и страха, всю боль, причиненную ей за короткую жизнь, каждую пролитую от горя слезу. Всё это она вложила в костяшки пальцев левой руки, что врезались ему в переносицу. Она почувствовала, как хрустнул хрящ. Голова Гримнира откинулась назад, а из его ноздрей вниз по подбородку потекли струйки чёрной крови, густой и пахнущей мокрым железом. Но когда он оправился от удара, улыбка зверя стала шире, а губы обнажили острые жёлтые клыки.
Откуда-то сзади Диса услышала зловещий голос той ведьмы, Халлы:
– Скрелинг!  Стой…
Если Гримнир и услышал её, то не подал виду. Его глаза не метнулись в ту сторону, а кровавая улыбка превратилась в оскал. Его свободная рука юркнула вперёд и злобно сжалась на шее Дисы.
Она задёргалась, ожидая резкий поворот смерти.
И всё же не прекращала бороться. Но, прежде чем она успела бы просто занести руку для последнего, бесполезного удара, Гримнир со смехом опередил её резким движением головы вперёд и ударил по лицу твердыми костями своего лба.
Диса услышала глухой хруст удара, а потом её мир стал белым и безмолвным и всё исчезло.

4

Она просыпается под запах дыма и пепла и под тепло потрескивающего огня. В рваной кольчуге её конечности кажутся тяжёлыми, бесполезными и уставшими после боя. Тёмные волосы обгорели; серебряные бусы и костяные амулеты давно превратились в шлак и уголь. Лицо измазано в крови. Она касается его и чувствует открытую кость под кончиками тянущихся пальцев. В том месте свисает лоскут кожи на тонкой нити плоти. И её сердце разрывается, потому что она понимает, что это – татуировка ворона, появившаяся у неё с самого детства и растущая с каждым годом по мере того, как она становилась женщиной. Это знак её народа. Знак её личности. И его содрало лезвие ножа какого-то псалмопевца. С чрезмерной осторожностью она тянет татуировку на себя и держит в руках. 
Теперь это мёртвая бледная кожа и безжизненные чернила. Но они хорошо ей послужили и потому заслуживают большего, чем бездушная могила. Она торжественно кладёт татуированную часть своего лица в один из тысячи горящих неподалёку костров. Кусок плоти медленно превращается в пепел; загнанный ворон улетает ввысь на крыльях из чернил и мечтаний. Он поднимается в огненные небеса, чтобы присоединиться к пожару Рагнарёка. 
Девушка вздыхает и встает на ноги, уже скучая по бесплотной части себя, которую воплощал ворон. Без него она лишь плоть, кости и грязь – как и все окружающие её трупы. Они лежат среди горящих обломков Храфнхауга. Бледные и окровавленные гёты переплетаются с бородатыми данами и темноглазыми шведами, их рваные плащи-нарамники украшены крестом Пригвождённого Бога. У неё нет слов. Тяжесть сломанного копья давит на грудную клетку. Она не помнит, как оно туда попало и в чьих руках было; непонятно, кто из этих жалких мёртвых ублюдков засадил железную головку глубоко ей в кишки. То, что это не приносило никакой боли, было одновременно и облегчением, и беспокойством. 
Девушка крепко сжимает расколотые остатки древка копья, ковыляя от разрушенных ворот по улицам, которые знает с детства. Несмотря на жару, голая кость на её лице вся заледенела. Девушка стирает кровь. Недалеко от центра деревни, где рухнул великий камень рун, стоявший со времен ее предков, она видит жуткое зрелище: из-под обломков поднимается гигантский крест, а к нему пригвождён бледный человек с волосами цвета молока, раскинув руки, словно желая обнять страдания мира. Он смеется над собственной агонией, бормоча: 

Это Миклагард, где короли были в пурпуре, 
А на улицах просили милостыню; 
Наши клятвы нарушили, хоть и клялись на Кресте, 
Когда псы святого Марка просили платы. 

Девушка поворачивает древко копья и вытаскивает окровавленное оружие из бока. Она перевязывает рану куском ткани, хоть та и не причиняет ей боли, а затем взбирается на груду обломков и касается белой ноги висящего человека. Он перестаёт смеяться, когда смотрит на неё сверху вниз, в красноватых глазах отражаются безумие и жажда смерти. Кивнув, она вонзает сломанное копьё ему под ребра. 
Он умирает с содроганием и долгим протяжным вздохом… 
Девушка, пошатываясь, выбирается из-под обломков и идёт дальше, мимо худого бородатого мужчины, который роняет древний меч, призывает на помощь своего Пригвождённого Бога и хватает кусок рваной железной цепи. Им он начинает сдирать кожу со своего узловатого позвоночника. С каждым ударом он выкрикивает: « Eloi Eloi lama sabachthani?» 
Девушка поднимает меч, который уронил так называемый святой человек, – длинное лезвие, выкованное гномами, отражает жестокий свет небес. Она уже готова сразить этого безумца, когда её внимание привлекает какое-то движение. Она поворачивается. Приближается знакомая фигура, сутулая и кривоногая, тот самый защитник Храфнхауга. Человек в плаще. Он раздет по пояс и обливается потом, таща за собой груженую тележку, содержимое которой скрыто залитым кровью холстом. Девушка хочет отругать его за эти разрушения, но её голос заглушает вой ветра над полем боя. Вместо этого она наблюдает, как он останавливается у груды трупов, пинает их в стороны и вытаскивает из-за пояса топор. Потом наклоняется, отрубает головы, берёт за волосы и кладёт в тележку. Девушка подходит ближе. 
Он улыбается ей и подмигивает, когда отодвигает холст, чтобы открыть гору отрубленных голов. Сотни. Знакомые лица смотрят на неё мёртвыми, остекленевшими глазами. Она видит старую Колгриму рядом с молодой Брингерд, её чернильный ворон ещё не успел высохнуть; Хредель там со своим сыном Флоки; оба Бьорна, Сварти и Хвит – Чёрный и Белый; там лежит и Ауда вместе с жестокой Сигрун, черты лица которой кажутся суровыми даже в смерти. Поверх остальных покоится незнакомое для неё лицо – более суровое, чем у Сигрун, с пепельными волосами и глазами, бледными как зимнее небо. Но боится она совсем не лица. С её губ непослушно слетает имя: «Ульфрун». К ней девушка резко испытывает… любовь? Любовь дочери к матери? Или это вина? Та, что возникает из-за осознания того, что Ульфрун заменила мать в глазах этой девушки? 
Человек в плаще бросает другие головы поверх кучи, задевая голову женщины. Она скатывается и падает прямо у ног девушки. Та осторожно поднимает её и возвращает в тележку. 
– Нам надо идти, птичка, – кряхтит Человек в плаще, указывая топором в ту сторону, откуда пришёл. – И поживее, или  он найдёт тебя. 
Девушка поворачивается и шагает в указанном направлении, меч позади неё прочерчивает борозду в земле. 
– Не будь идиоткой, помойная крыса! – кричит он ей вслед. 
Впереди её ждёт фигура. Она имеет человеческую форму, хоть и сгорбленную и такую же искривлённую, как посох, на который опирается; на ней просторный плащ и низко надвинутая широкополая шляпа. Из-под полей поблескивает один злобный глаз. 
Девушка считает, что всё это из-за него – он, подобно пауку в человеческом обличье, сидит в центре огромной паутины и ждёт идеального момента, чтобы нанести удар. А всё сущее под небесами – всего лишь нити этой паутины, сплетённые, туго натянутые и перемежающиеся с другими. У этой паутины нет понятного узора, но девушка знает: что-то нарушить – значит навлечь на себя смерть. 
Но она не боится. 
Она медленно идёт по выжженным руинам Храфнхауга, скребя мечом по камню. 
Она положит этому конец. 
Она, произошедшая из чресл Дагрун-воительницы; она, Дочь Ворона, носительница руны  Дагаз; она, несущая День, избранница Богов, она, скьяльдмер, дева щита. 
Она не боится. 
Она положит этому конец. 
Здесь. 
Сейчас. 
Она поднимет выкованный гномами меч… 
– Нидинг, – говорит незнакомец голосом чернее самого Венерна. 

Из великих глубин, из вод поднимается курган 
Каменный зал Арана, где обитает 
Отродье Ёрмунганда, Злостный Враг, 
И гремят его жуткие кости, и предвещают конец. 

И со звуком, похожим на хруст ряда костей, плащ незнакомца поднимается словно от горячего дуновения ветра. А под ним лишь тьма. И эта тьма растёт, распространяется, превращается в чудовищные крылья, перекрывающие пылающее небо. Эта тьма как змея ползёт по руинам Храфнхауга. Она гасит пламя, лишая его дыхания; она убивает живых чумой, от которой гниёт кровь в жилах. Она сокрушает и разрушает. 
Девушка собирается бежать, но тьма поглощает её. И тогда, в этих отвратительных объятиях, девушка открывает рот, чтобы закричать… 

Диса резко проснулась. Крик так и застрял у неё в горле. Она закашлялась и сморщилась от горькой жидкости, сжигающей глотку. Над ней повис мутный силуэт с пылающим красным глазом. Ей хотелось повернуться и выплюнуть противную жижу, но помешала тёмная рука, зажавшая ей рот. Дису затошнило ещё сильнее, когда спиртное забурлило у неё в горле.
– Нар , глотай, – пробормотал Гримнир.
Не имея другого выхода, Диса сжала зубы и заставила себя проглотить. Внезапно дышать стало легче, а в животе разлилось приятное тепло. Затуманенное зрение прояснилось, опухшее лицо сразу заныло, и через нос невозможно было втягивать воздух. Она ожидала, что очнётся наполовину в болоте – если вообще очнётся. Но, судя по всему, они снова были в доме. Диса увидела яму и груды золота, серебра, оружия и доспехов; теперь всё это освещалось лучами бледно-серого света, просачивающегося из окон. Она лежала на одной из боковых платформ, где валялись старые подушки и изъеденные шкуры лис, куниц и оленей.
Гримнир сидел возле неё на корточках. Его лицо всё ещё было перепачкано чёрной кровью там, где она сломала его нос. Он сделал глоток из глиняной фляжки, обёрнутой паутиной из верёвки, и заткнул пробку зубами. Потом он вытер губы тыльной стороной ладони.
– Сейчас сразу очухаешься!
– Ч-что это? – спросила Диса.
Гримнир встал и выпрямился.
– Мйод , сваренный по традициям моих сородичей, никчемных двергов .
– Непростой напиток. – Диса с трудом приняла сидячее положение.
– Да, – согласился Гримнир, а потом повернулся и сошёл с платформы, под его ногами заскрежетало оружие. – Ты и сама не промах, птичка. Давненько меня никто не бил по морде, не говоря уж о такой доходяге, как ты.
– Толку всё равно никакого, – ответила Диса, аккуратно касаясь лица. Её нос тоже был сломан, в этом она не сомневалась, и, возможно, пострадал левый глаз – её зрение то дёргалось, расплываясь, то снова прояснялось. Во рту чувствовался вкус крови.
Гримнир повернулся к ней нахмурившись.
– Ты ведь жива.
– Но насколько?
Гримнир ответил не сразу. Он запрыгнул на край ямы и аккуратно зашагал к своему стулу. Диса понимала, что он обдумывал её вопрос. Добравшись до конца ямы, Гримнир спрыгнул и растянулся на своём импровизированном троне.
– Это зависит от тебя.
– От меня?
Гримнир наклонился вперёд, осуждающе тыча пальцем в её сторону.
– Не строй из себя дуру, птичка! Все остальные Дочери Ворона считали служение мне большой честью. Старая Колгрима, а до неё Мэва – двадцать три поколения до самой Идунн Брагадоттир, которая была ведьмой и изгоем до того, как пришли мы, Гиф и я. Они отдавали себя, чтобы сохранить жизнь своим сыновьям и мужьям, братьям и отцам – да, пусть так называемый вестник Спутанного Бога возьмет на себя это бремя! Когда эти вонючие свиньи из Дании ворвались в Гёталанд, кто принял на себя главный удар? Кто затупил топоры и разбивал щиты о норвежских ублюдков и шведских идиотов? – Гримнир прокашлялся и сплюнул, а потом снова откинулся на спинку стула. – Для них Человек в плаще был богом и спасителем, и они гордились тем, что были жрицами. О, как притворно они рыдали. И скрещивали пальцы, когда связывали себя с нами клятвами, которые никто из вашей жалкой шайки не посмел бы нарушить. Но не ты! Нет, ты же считаешь это смертным приговором! И чем ты лучше этого сброда?
Теперь пришла очередь Дисы обдумывать вопрос. Наверное, это и есть конец веревки. У девушки болели лицо и голова и не осталось сил притворяться. Она скажет правду и либо повиснет, либо начнёт подниматься вверх.
– Ничем не лучше, – ответила она спустя мгновение, – но и ничем не хуже. У меня не хватает духу быть чьей-то рабыней, уж тем более какого-то зверя. Те женщины? Они этого хотели. Они жаждали твоей защиты. Возможно, они были мудрее меня или им было что терять. А я? Я жажду свободы и защищать себя сама, вот и всё.
– Скьяльдмер , – сказал Гримнир.
Диса бросила на него гневный взгляд.
– Ты говоришь во сне, сопля. Вот о чём ты там говорила, когда хвастала, что будешь сама писать свою судьбу. Ты считаешь, что у тебя хватит силёнок быть скьяльдмер , проклятой девой щита.
– Возможно, – ответила Диса, чувствуя, как к щекам приливает кровь.
– Возможно?  – передразнил Гримнир. – Имир тебя побери, идиотка! Либо ты веришь в это, либо нет. Так что?
– Верю! – Она выпятила подбородок, будто напрашиваясь на ответ. – Моя мама была девой щита, как и её мама! Я была рождена ходить по землям Одина и орудовать мечом, а не кланяться и убираться!
– Да неужели, – сказал Гримнир, сузив глаза. Он склонил голову набок, прожигая девушку своим огненным взглядом, а через какое-то время фыркнул. – Ну, ты хотя бы честна, хоть и самолюбива. Сколько в тебе? Сто фунтов в доспехах? Да в любом бою тебя прожуют и выплюнут.
Он постучал чёрным ногтем по своему подлокотнику.
– Я сломала тебе нос, – гордо выпалила Диса.
– Это отчаяние и удача! – ощетинился Гримнир. – Это ничтожная ставка, если на кону твоя жалкая жизнь.
– Люди ставили и меньше, а всё равно выигрывали, – ответила девушка.
Гримнир хмыкнул и потёр подбородок тыльной стороной левой руки.
– А свиньи вообще ничего не ставили, но всё равно оказались на вертеле.
– Ну так убей меня! – рявкнула Диса. В уголках её голубых глаз собрались слёзы от злости, боли и отчаяния. – Убей меня и забудь, потому что лучше я умру и буду свободна, чем останусь жить и прислуживать тебе!
– Не искушай меня, идиотка, – Гримнир провёл пальцем по лезвию ножа. Он долго и пристально смотрел на неё, подбирая следующие слова. Наконец он сказал: – Да, у тебя есть мало-мальские навыки, которыми ты будешь хвастаться до скончания твоих жалких дней. Но в тебе нет мяса, сплошные кости. Из-за этого ты проворнее, но всё равно не выстоишь в битве, щит к щиту, как настоящая скьяльдмер .
– Евла фитте!  – прошипела Диса проклятие, которое услышала в том году во время разведки в пограничных землях Эйдаскогра от норвежского торговца, после чего Ауда схватила нож, который тот пытался ей продать, и перерезала ублюдку горло. – А тебе откуда знать? Разве монстры сражаются в битвах?
Уголки губ Гримнира приподнялись в презрительном оскале.
– Идиотка! За кого ты меня принимаешь? За равного себе? На большее твоя деревянная голова не способна? Когда я говорю, что ты не выстоишь в настоящей битве, я сужу по собственному опыту, а это больше лет, чем твой бесполезный мозг может представить! Я стоял на равнине Клуан Тарб, за стенами Дублина, где кельты победили норвежцев. А до этого… – Гримнир пренебрежительно цокнул языком о зубы, – и не сосчитать.
– Значит, я должна просто сдаться и принять эту ношу? Служить здесь и умереть, как Колгрима, – дряхлой бабкой, которая поскользнулась на мхе? Одному Одину известно, на что она там охотилась.
Гримнир снова хмыкнул.
– Была бы моя воля, я бы давно вспорол тебе горло. Освежевал бы твой тощий труп и продолжил заниматься своими делами. Но нет. Не всё так просто. Тебе суждено стать занозой в моей заднице, птичка. Будешь мозолить мне глаза, но ты быстрая, с напором и хорошо бьёшь. Копьё и топор – вот твоё оружие. Может, какой-то клинок, кинжал или хороший охотничий нож.
Диса округлила глаза, заморгала и открыла рот.
– Что… о чём ты говоришь?
– Мне нужна жрица, а не рабыня, – ответил Гримнир. – Но если я поддамся на уловку и отрублю тебе голову, твои сородичи отправят мне очередную заискивающую и лживую старуху. Так что давай заключим союз. Ты служишь мне, держишь пасть закрытой и не мешаешься под ногами. А взамен я сделаю из тебя вояку. Что скажешь?
– Я стану скьяльдмер ?
– Называй себя как хочешь, птичка, – сказал Гримнир, поднимаясь со стула. – Когда мы закончим, в убийстве тебе не будет равных. Ну, как тебе?
Диса Дагрунсдоттир выдохнула. А затем, словно ожидая, что это какая-то жестокая шутка, кивнула.
– Согласна.
Гримнир сунул руку за поясницу и вытащил нож с тонким лезвием, а затем всадил острием вниз в дерево рядом с Дисой.
– Тогда принеси клятву.
Он взял свой охотничий нож, уколол кончиком большой палец правой руки и позволил чёрной крови закапать. Затем вложил нож в ножны и размазал свежую кровь по ладони руки, держащей клинок.
Диса поднялась на нетвёрдых ногах. Она вытащила нож и повторила жест Гримнира, вымазав руку густой красной кровью. Девушка на мгновение задумалась, вспомнив древнюю клятву, которую произнесла её мать перед отплытием к берегам Скагеррака навстречу славе и смерти в сражении с данами.
– Услышь меня, Спутанный Бог, о хитроумный Локи! – сказала Диса, начиная медленно и колеблясь. – Будь свидетелем, о Имир, владыка великанов и повелитель льда!
Гримнир выставил окровавленную руку; Диса взяла ее в свою и поморщилась, когда он её сжал. Их кровь смешалась.
– Этой кровью я привязываю себя к Человеку в плаще! Я буду служить ему, как служили мои предки! Но помни и его обещание, друг Бога-Ворона, пусть помнят о нём и его народе, а их кости не растопчут под землёй!
На последнем слове Гримнир резко зашипел и чуть не раздавил её пальцы. И всё же они оба услышали его – далёкий и слабый, глухой раскат грома с далекого севера, куда не дошло влияние Пригвождённого Бога. Ей представился древний великан, кивающий во сне.
– Готово, – сказал Гримнир, отпуская руку, и отвернулся. – Халла!
Из глубин дома вышла старая женщина, обходя столб серого света, падающего из окон. В руках она несла корзину Дисы – теперь пустую, если не считать свёрнутых, связанных вместе пергаментов – и запечатанный глиняный сосуд, похожий на тот, в котором целое поколение хранился камень с её руной. Также Халла несла шерстяной плащ с капюшоном из волчьего меха и охотничий нож в деревянных и кожаных ножнах. Его рукоять была сделана по образцу меча, с толстой крестовиной из кожи и медной проволоки и навершием в форме жёлудя. Халла опёрла корзину о своё бедро и протянула нож.
Диса взяла его, в её голубых глазах сверкнула жадность. Она немного вытащила нож из ножен; сталь заскрежетала по медному горлу, на котором были выгравированы руны, защищающие лезвие от повреждений. Она провела в воздухе однолезвийной серой сталью, толстой у основания, – той, что рассекала кольчугу, плоть и кости, словно весло – воду.
– Каждой птичке нужны когти, – сказал Гримнир, возвращаясь на своё место. Он вытер окровавленную ладонь о килт на бедре. – Даже такому мешку с костями, как ты. И уж следи за ним!
Диса кивнула. Она снова вложила лезвие в ножны и сунула за пояс на талии. Затем Халла протянула ей плащ, который она с улыбкой накинула на плечи. Девушка была благодарна за это тепло. Наконец, старуха передала ей корзину.
– Верни это в Храфнхауг, – сказала Халла и показала на глиняный сосуд. – Пусть положат его обратно у Вороньего камня, – затем её сморщенные руки переместились к свиткам. – А это отдай вождю. Залечи раны и возвращайся с новой луной. Ты поняла?
– Да, – ответила Диса.
– Тогда иди.
Диса повернулась к Гримниру и начала бормотать благодарности, но тот оборвал её резким жестом.
– Нар!  Хоть в этот раз поработай ногами, жалкая мелюзга.
На этом Диса повернулась и унеслась прочь.

Халла подошла к двери и выглянула. Её мутный взгляд провожал девочку, которая едва ли не прыгала с лестницы и побежала по тропинке из брёвен, соединяющей пригорок с долиной. Ничто не могло расстроить гостью. Ни сильный удар по голове, ни сломанный нос и уж точно не мелкий дождь, льющий с неба.
Старуха почувствовала, как сзади подошёл Гримнир.
– Ты хотела оставить её в живых? – насмешливо прошипел он. – Ну вот, она жива и стала для меня обузой.
– Ты был безумно щедр, скрелинг , – ответила Халла. – Не знай я тебя, сказала бы, что тебе понравилась эта девчонка.
Гримнир что-то невнятно проворчал. Он прислонился к дверному проёму и скрестил руки на груди. Его ноздри раздувались, пока он вдыхал сырой воздух. Несмотря на тишину, Халла почти слышала, как в его черепе проносятся мысли.
– Но я тебя знаю. – Повернулась она, грозно нахмурившись. – Что ты задумал? Зачем тебе делать из неё воительницу?
Гримнир долго хранил молчание – достаточно для того, чтобы Диса поднялась по тропе в долине и исчезла в деревьях вдоль хребта. Наконец он сказал:
– Ты её слышала, эту упрямую идиотку! Всё болтает о том, как согласна на то, но не согласна на это, как будто уже во всём разобралась. Я понял давным-давно, что таких кнутом не заманишь. О нет! Они ведь слишком гордые. Их нужно уговаривать. Дразнить пряником. Дать им откусить кусочек. Пусть то, чего она так хочет, будет в пределах досягаемости, и тогда их не остановят преграды ни человека, ни самих Богов.
Халла медленно закивала.
– Она хочет быть как мать, но мудро ли это?
– Ты её помнишь? – Гримнир втянул воздух сквозь зубы и сплюнул.
Старая троллиха взглянула на далёкий хребет, где исчезла Диса.
– Да. Но та Дагрун, которую я помню, умерла не в сражении с данами на берегу Скагеррака…
– Нар!  – ответил Гримнир. – Её погубило любопытство. Она переслушала скальдов , которые болтали о героях и монстрах. Она попытала судьбу несколько зим назад, когда напоила Колгриму до беспамятства и вытянула из неё парочку секретов – например, о том, что среди них живёт монстр. Эта свинья решила, что сделает себе имя скьяльдмер  и истребительницы зверей, если заполучит мою голову и повесит над камином!
– Но не ты убил её.
Гримнир снова цокнул.
– Она так и не добралась до моего дома. Её убила собственная мать. Всадила нож в спину, а потом заставила Колгриму помочь отвезти труп и утопить в болоте. Видимо, она сказала, что дочь умерла в битве при Скагерраке, чтобы не начался мятеж, но не знала, что выйдет из этой лжи.
По долине пронёсся ледяной ветер. Халла взяла парочку брёвен у двери и положила в огонь, который сразу ожил от железной кочерги.
– И девочка не знает, что сотворила её бабушка.
– Скользкая тварь эта Сигрун, – Гримнир отвернулся от двери и зашагал к своему стулу. – Готов поспорить на свой последний глаз, что она и Колгриму прибила.
– Решила замести следы? Но зачем? Муки совести или что-то другое?
– Выясни. Обратись к теням. – Гримнир откинулся на спинку стула, поставил локоть на ручку и упёрся подбородком в кулак. Его сияющий глаз уставился в сердце ожившего костра. – Посовещайся с ландветтирами . Отправь свой дух вниз, к ограде, окружающей холодное царство Хель. Найди ответы. Эта мелюзга болтала о чем-то во сне, выкрикивая имена. Сначала это была какая-то бессмыслица. Но потом она сказала что-то о пауке, сидящем в паутине. Сетер , так она его назвала.
– Тот, кто сидит в засаде, – кивнула Халла.
Гримнир вытащил нож и всадил его острием в другой подлокотник.
– Мы спокойно тут сидели, занимались своими делами, но чутьё мне подсказывает, что мы что-то упустили. Какую-то крысу, целующую крест. Там поселился предатель и выжидает во тьме.
– Думаешь, Сигрун обратилась к Пригвождённому Богу?
– Может. Или кто-то ещё.
Снаружи лил дождь, а внутри танцевали тени. Свет огня бросал на лицо Халлы зловещие блики. Её мутные глаза ходили туда-сюда, пока она составляла план.
– А девчонка?
Гримнир провёл большим пальцем по лезвию ножа, проверяя острие мясистой частью. Он ухмыльнулся, когда лезвие рассекло кожу. Подняв палец, он изучал выступившую кровь, будто та была предвестницей, – чёрная и блестящая.
– Я точно сделаю из неё убийцу, – сказал Гримнир, прижимая большой палец к указательному, отчего из маленькой раны вытекло больше крови. – Придам ей форму, как меди на наковальне. Сделаю её острой. Научу её биться. – Он снова удержал каплю крови, не давая ей стечь по большому пальцу. – А потом, может быть, расскажу ей, что на самом деле случилось с её драгоценной Дагрун.
Улыбка, мелькающая в уголках губ Гримнира, превратилась в оскал, когда он ткнул большим пальцем в плоскую поверхность своего ножа. Там был глубоко вырезанный в стали глаз – символ сынов Балегира. Чёрная кровь заполнила углубления в металле. Она переливалась через надрезанные края, создавая иллюзию, что глаз оплакивает Старые времена, давно изменившийся мир…

5

Хоть Храфнхауг и был всего в двух милях, через тёмные воды Скервика, у Дисы не было ни крыльев, ни лодки. Она пошла по берегу, по охотничьим тропам и через запутанные еловые и березовые рощи. В дороге было шесть миль, и она должна была занять всего пару часов, несмотря на скалистую и лесистую местность, но растянулась почти на весь день.
Возбуждение уступило место пронизывающей до костей усталости. Она остановилась у небольшого ручья, чтобы смыть кровь с лица и попить – от Мйода  Гримнира у неё пересохло в горле; она снова остановилась, когда её конечности свело от спазмов перенапряжения. Диса нашла заросли недалеко от тропы, где устраивались на ночлег олени и, несмотря на дождь, папоротник под ногами был теплым и сухим. Она доковыляла до гнезда и, поглубже завернувшись в плащ, который дала ей Халла, погрузилась в сон…
… её ждёт фигура. Она имеет человеческую форму, хоть и сгорбленную и такую же искривлённую, как посох, на который опирается; на ней просторный плащ и низко надвинутая широкополая шляпа. Из-под полей поблескивает один злобный глаз. 
– Нидинг, – говорит незнакомец голосом чернее самого Венерна. – Я иду. Скажи своему народу выбирать и с умом. Никто не может служить двум хозяевам. 
И со звуком, похожим на хруст ряда костей, плащ незнакомца поднимается, словно от горячего дуновения ветра. А под ним лишь тьма. И эта тьма растёт, распространяется, превращается в чудовищные крылья, перекрывающие пылающее небо… 
Диса проснулась со стоном. В руках она зажала нож и наставила на пустоту. День перерос в ранний вечер. С листьев капала вода, и она слышала тихий плеск волн, ударяющихся о скалистый берег Скервика. Над ней не нависали ни тьма, ни фигура в широкополой шляпе с горящим глазом. Диса медленно расслабилась. Среди Дочерей Ворона многие говорили о вещих снах, и некоторые – как Колгрима – даже искали травы и кору, чтобы жечь их и вызывать такое состояние. Однако Диса ничего такого раньше не испытывала. Ей было интересно, что всё это значит. Это действительно столь страшное предупреждение? Или это как-то связано с влиянием Человека в плаще? С кучей вопросов и без ответов девушка вложила лезвие в ножны и приготовилась уходить.
Диса выбралась из своего тёплого гнезда. Дождь сменился негустым туманом, похожим на пелену, и воздух стал ещё холоднее. Выругавшись, она подхватила корзину и поплелась дальше. Ещё до истечения часа она поняла, что приближается к дому. Она миновала несколько отдаленных строений – одиноких домов, окружённых заросшими полями и плетеными изгородями из веток орешника, которые сдерживали скот. Из дымоходов поднимался дым, смешиваясь с ледяным туманом. Диса шла дальше, её охватило необъяснимое чувство беспокойства…
…среди горящих обломков Храфнхауга бледные и окровавленные гёты переплетаются с бородатыми данами и темноглазыми шведами, их рваные плащи-нарамники украшены крестом Пригвождённого Бога. 
Диса ускорила шаг из-за внезапно нахлынувшего отчаяния. Охотничьи тропы переходили в изрытую колеями и единственную дорогу в Храфнхауг – достаточно широкую, чтобы вместить повозки, хотя сейчас она заросла по краям. Насколько Диса знала, ни один принц или король не претендовал на этот уголок Гётландии, а если и претендовал, то не посещал. Конечно, много лет этим помышляли норвежцы, как и горстка предприимчивых шведов. Один даже добрался до бухты под названием Рог в устье реки Хведрунг, где заложил фундамент для города. Поскольку гёты провозгласили Рог своей южной границей, это вторжение не могло пройти бесследно. Флоки рассказывал эту историю лучше всех, потому что был умён и наделён присущей скальдам  любовью к драматизму. Он разыгрывал роли обиженных гётов, возглавляемых старым вождем по имени Хуглейкр, который явился в бухту, сжёг злополучный форт шведа дотла, а его создателя отправил домой по частям. Это – по словам Флоки – было делом рук Человека в плаще.
– Хотя норвежцы и их союзники даны по-прежнему совершают набеги на Гётландию и грабят наш народ, – говорил он, почтительно кивая Сигрун и Дисе в память о матери последней, – с тех пор ни один проклятый швед не осмеливался переступить через Рог.
И Диса надеялась, что так будет ещё много лет.
Приближаясь к Храфнхаугу со стороны суши, можно было наткнуться на него почти без предупреждения. Дорога нырнула в густо заросшую линию ясеня и ивы и вышла на край глубокого ущелья, прорубленного веками бесконечной борьбы ландветтиров  и ватнаветтиров , живших в его глубинах, духов земли и духов воды. Где-то в двадцати ярдах Шрам образовывал остров Храфнхауг. Шрам пересекал мост из толстых веревок и досок; на его краю Диса коснулась основания столба духов, воздвигнутого её предками, его верхняя резьба потрескалась и сгладилась от непогоды, а нижнюю стерли прикосновения бесчисленных рук. Эхо волн и плеска воды в тёмных глубинах Шрама звучало как призрачный смех – наверняка смех Колгримы. Но на дальней стороне земля становилась крутой, деревья исчезли, и вот оно на фоне затянутого облаками неба: скалистый утёс из сланца и чёрного известняка, возвышающийся над краем Скервика, увенчанный крепостью с земляными стенами, укрепленными деревянным частоколом.
Дорога трижды петляла, прежде чем достигла ворот Храфнхауга, тяжелых дубовых брёвен, окованных ржавым железом, установленных между парой квадратных деревянных башен высотой в тридцать футов. Диса не могла припомнить ни дня, ни ночи, когда ярл приказывал закрыть ворота, и этот вечер не стал исключением. Они были открыты на дюжину футов, достаточно широко, чтобы проехать повозке; над ними, на парапете между башнями с соломенной крышей, опирался на копье одинокий часовой, завернутый в толстый плащ из тюленьей шкуры с надвинутым капюшоном, так что виднелись только клювовидный нос шлема и густая борода. Он наблюдал за ней, перемещая свой вес, когда перекладывал копье из левой руки в правую. Сначала Диса подумала, что это Хрут, любовник её сестры, но в сумерках едва блестело серебро в бороде – тогда она поняла, что это Аск, сородич Хрута.
Диса сняла капюшон и помахала рукой.
– О боги, Диса! – крикнул он в ответ, перегнувшись через зазубренный деревянный край. – Мы думали, тебе конец!
– Был бы, не выберись я из этой мерзкой погоды, – ответила она. – У тебя с собой рог, Аск?
Мужчина кивнул, поднимая окованный серебром рог на тонкой кожаной перевязи.
– Тогда буди всех. Пора нам проститься с Колгримой. Она слишком надолго задержалась в этом мире.
Диса прошла под воротами, когда Аск протрубил в рог. Его низкий горловой рёв эхом разнёсся по множеству строений. Храфнхауг простирался вверх по трём неглубоким выступам. На первом, на уровне ворот, располагались дома и мастерские ста с лишним семей, которые называли деревню своим домом. У всех – деревянные стены на фундаменте из местного камня с крутыми скатными крышами из соломы или черепицы; их угловые столбы украшала глубокая резьба, а на перекрещивающихся балках, образующих пики крыш, были изображены рычащие волки, драконы, остроклювые вороны и тролли – всевозможные звери из легенд их народа.
Диса петляла между домами по улицам, вымощенным гладким озерным камнем, и поднялась по высеченным в скале ступеням, которые вели на второй уровень. Здесь земля была открытой, и над ней возвышался древний вертикальный камень – Вороний камень, чёрный и блестящий, с вырезанными на нем древними рунами. Перед Вороньим камнем был приготовлен погребальный костер, на котором лежал завёрнутый в полотно труп. Колгрима. Диса мало что знала о своих обязанностях, но точно знала одно: только жрица Человека в плаще может зажечь огонь, который поглотит бренные останки её предшественницы.
Дальше, на самом маленьком третьем выступе, располагался дом под названием Гаутхейм, дом гётов. Хоть и больше остальных, он был построен по тому же образцу – с крутой скатной крышей из потемневшей от времени соломы и угловыми столбами, которые изгибались, как драконы; за его замысловато вырезанными дверьми проводили дни бесчисленные тегны  и скьяльдмеры , плели заговоры и строили планы, напивались и дебоширили. Когда двери распахнулись, наружу хлынул свет. После второго сигнала рога Аска на улицу выбежали два десятка мужчин и женщин, вооруженных и наспех одетых в доспехи. Диса увидела ярла Хределя рядом с костлявым сыном Флоки; двух Бьорнов – Бьорн Хвит, Белый, чьи волосы и борода белели как снег, хоть он и был в расцвете сил, и Бьорн Сварти, Чёрный, чье лицо и волосы были такими же мрачными, как у Гримнира, – а также Менкса-гёта, Иомхара и Кьяртана Сигурдсона – змееглазый Кьяртан провёл больше времени среди норвежских опустошителей, чем среди собственного народа. Она увидела нежное лицо Беркано, которая утверждала, что произошла от берёзы и рябины, а рядом стояла её младшая сестра Лауфея, мрачная и тихая, – обе сестры сбежали с земель гётов Выдры после вторжения норвежцев в их деревню. Последними шли двадцать три Дочери Ворона во главе с Аудой и Сигрун, глаза той светились суровым огнём.
При виде Дисы у Вороньего камня все замолкли. К ним подходили другие, с первого уровня, до тех пор, пока, казалось, у чёрного камня не столпились все мужчины, женщины и дети. Кто-то поджёг факелы, их рыжий свет заплясал в тенях. Диса слышала, как её имя повторяют снова и снова. В конце концов ярл Хредель поднял руку в знак тишины и перевёл взгляд на Сигрун.
– Диса Дагрунсдоттир! – сказала та спустя мгновение. – Судьба оторвала тебя от нас. Тебе суждено было найти своё место в тени Человека в плаще. Ты вернулась в его милости или с позором?
Диса поставила корзину, выпрямилась и расправила плечи – с намёком на вызов.
– Я вернулась в милости, – ответила она. – И я требую своего по праву, как избранная жрица Человека в плаще.
– Пусть Боги свидетельствуют, – кивнула Сигрун Ауде, которая забрала факел у Бьорна Хвита и отнесла его Дисе. Женщина изогнула бровь при виде лица Дисы, когда передавала огонь. В ответ на невысказанный вопрос сестры Диса едва заметно пожала плечами. Она повернулась к погребальному костру, пропитанные маслом поленья которого были покрыты капельками влаги; тело на нём выглядело таким маленьким, почти детским.
– Колгрима Гудрунардоттир! – сказала девушка. – То, что было твоим при жизни, я, Диса Дагрунсдоттир, теперь забираю себе! Все твои долги теперь принадлежат мне! Как и все твои богатства теперь принадлежат мне!
Диса подняла факел выше, и пламя ослабло.
– Услышь меня, Спутанный Бог, о хитроумный Локи! Будь свидетелем, о Имир, владыка великанов и повелитель льда! Я освобождаю Колгриму Гудрунардоттир из тюрьмы её плоти и посылаю вам! Она Дочь Ворона, жрица Человека в плаще… пусть её имя повторяют от стен Асгарда до оград Хельхейма!
Диса опустила факел в центр костра. Хоть дерево и было пропитано маслом, оно зажглось не сразу. Брёвна потрескивали и трещали, в глубине плясали голубые языки пламени. Диса огляделась, не зная, что делать. На помощь ей пришла Ауда. Она выхватила факел у одного из зрителей и понесла к погребальному костру.
– Колгрима Гудрунардоттир! – сказала она, добавляя больше пламени в костёр.
И всё же огонь дрожал и шипел.
Флоки собрал больше факелов и передал их Дочерям Ворона, пока Чёрный Бьорн принёс жаровню с углями из Гаутхейма. Затем, одна за одной, женщины с татуировками ворона шагали вперёд, поджигали факелы углями и несли к погребальному костру. Каждая добавляла к огню свой голос: «Колгрима Гудрунардоттир!»
Сигрун подошла последней.
Погребальный костёр теперь по-настоящему пылал, пламя жадно пожирало дрова и их земную ношу. В ночное небо поднимался дым. Сигрун зажгла факел. Она медленно подошла к краю этого адского пекла. Отблески света отражались от навершия её меча, от серебряной проволоки на его рукояти и чеканки на ножнах, от тусклых колец её кольчуги; на серебряных бусинах, вплетенных в её седые локоны, сиял красноватый отблеск огня, когда она подошла и бросила факел в сердце погребального костра.
– Колгрима Гудрунардоттир, – сказала она тихим, полным скорби голосом. – Скоро свидимся, сестра.
Затем Сигрун сказала что-то ещё, но слишком тихо. Даже Диса, что стояла ближе всех, ничего не разобрала за треском полений. Но когда она снова подняла взгляд, то наткнулась на тёмные, злобные глаза Сигрун – они заставляли дрожать даже самых бравых воинов. Диса чувствовала её недовольство, хоть и не понимала, чем его заслужила; она чувствовала её злобу, зависть и отвращение. И теперь Диса точно знала то, о чём только догадывалась: будь у Сигрун возможность, она вернулась бы в день её рождения и держала бы стонущее существо из матки своей дочери в ведре с водой до тех пор, пока то не перестало бы шевелиться.
Но Диса Дагрунсдоттир больше не была стонущим существом. Она больше не была сиротой без матери, очередным голодным ртом. Боги выделили её. Покров одобрения Человека в плаще зажёг пожар в её груди. И от веса его ножа её позвоночник будто налился сталью. Она встретилась взглядом с Сигрун, её голубые глаза были такими же яркими и холодными, как лёд.
– Скажи мне, – попросила Диса, когда Сигрун наклонилась ближе. – Скажи как женщина женщине, почему ты так меня ненавидишь?
Улыбка Сигрун была оскалом хищника. Она сжала руку внучки так сильно, что затрещали кости, и заглянула в синяки в глубине её глаз. Диса не дрогнула; вместо этого она издала рычание Гримнира и скривила губы в той же манере.
– Ты не женщина, – ответила Сигрун. – Пока что. Всего лишь глупое дитя. Наслаждайся этим вечером, потому что ты его заслужила своими речами. Но завтра начнётся твоё настоящее испытание.
Старуха обняла Дису безо всякой теплоты и на глазах у всей деревни поцеловала внучку в щёку.
– Пусть потом не говорят, что я не дала тебе шанс, – прошипела Диса. – Я вижу тебя насквозь, ведьма, и будь уверена, что он  тоже тебя видит.
Сигрун разорвала объятия с непроницаемой маской на лице.
– Я на это надеюсь, – ответила она. – После всего, что я для него сделала, чем я ради него пожертвовала… надеюсь, Человек в плаще видит меня так же ясно, как его повелитель, Спутанный Бог.
И на этом Сигрун повернулась и ушла. Диса потеряла свою бабушку из виду, когда жители деревни собрались у Вороньего камня, и девушка ломала голову над смыслом сказанного.

Остаток вечера прошел как в тумане. Звучали песни и тосты, поздравления и вопросы. Диса помнила, как Бьорн Хвит поднял её на свои широкие плечи, чтобы она могла поместить сосуд, который дала ей Халла, в нишу на вершине Вороньего камня; она помнила, как передала свитки ярлу Хределю, который уже успел напиться. Острая боль от того, как Ауда вправляла сломанный нос, контрастировала с мягким, но ощутимым вкусом медовухи, настоянной на коре Беркано. От усталости девушка стала более раздражительной, но даже она замолчала, когда затянувшийся спор между ярлом Хределем и Флоки перерос в драку. Двое Бьорнов разняли отца и сына; Хредель продолжил пить со своими воинами, а Флоки ушел с Эйриком Видаррсоном и его братом Ульфом.
– В чём дело? – спросила Диса. Она сидела с Аудой и Хрутом, наблюдая, как умелый Аск вытатуировал руну кеназ  на плече своей дочери Каты, которая займёт законное место среди Дочерей Ворона, чтобы их снова было двадцать четыре. Та ругалась и пила медовуху чашу за чашей, хоть и была на год младше Дисы. – Ни разу не видела, чтобы Хредель или Флоки даже ругались.
Ответил ей Хрут. Он сделал большой глоток эля и вытер пену с усов рукавом своей туники.
– Парень хочет уйти и заслужить себе бороду, – сказал он. – И кто посмеет его обвинить? Он уже взрослый, Имир его подери.
Аск остановился, вытер кровь с костяной иглы, которой рисовал на коже дочери, а потом смазал её пастой из чёрной золы, яри и дубового галла.
– Скоро всё это будет неважно, – сказал он, а потом повернулся к дочери. – Не дёргайся. Уже почти готово.
– Почему? – нахмурилась Диса.
– Фимбулвинтер. 
– Ну вот, началось, – сказал Хрут, покачивая головой. Ауда улыбнулась.
Фимбулвинтер , как знала Диса, – это бесконечная зима, предвещающая явление Рагнарёка и конец мира.
– Думаешь, это  станет Великой зимой?
Аск замер, а потом махнул кончиком испачканной чернилами иглы.
– Смейся сколько хочешь, брат, но весенней оттепели нет уже третий год. Поверьте, грядёт конец! Время огня и крови! Поэты звали это Волчьим веком – братья будут сражаться и убивать, а потом наступит конец света.
Даже Ката искоса глянула на своего отца. Хрут и Ауда переглянулись, и оба пожали плечами.
– Разве это важно? – сказала Ауда. – Норны, эти жуткие сестры, что плетут судьбы людей, измерили и определили наши жизни. Всё хорошее или плохое, что нам предвещали Боги, норны плетут на ткацком станке ещё при нашем рождении. К чему беспокойства? Если нам суждено стать свидетелями Сумерек богов, этого не изменят ни заламывания рук, ни пение псалмов.
– К тому же, – добавил Хрут, – она узнает, так ведь?
Диса подняла взгляд и увидела, как на неё уставились четыре пары глаз.
– С чего бы?
– Человек в плаще точно должен предупредить тебя о таком, – ответила Ауда.
Диса нахмурилась. Что-то из сказанного взбаламутило котёл её воспоминаний, что-то из едва услышанного – хриплый голос мягко напевал…
Бесконечная зима подходит к концу. Волк, чьё имя Насмешка, следует по пятам за Солом, что ведёт Колесницу Солнца! Скоро Змей начнёт извиваться! И Дракон… 
Диса закрыла глаза.

Громко ревёт Гьяллархорн над берегами Мидгарда,
А Ёрмунганд корчится в праведном гневе;
Иггдрасиль дрожит до самых судьбоносных корней;
И воет жуткий Волк, сбрасывая цепи.

Теперь с Востока, над морскими волнами,
Идёт Нагльфар, корабль мёртвых,
А на Юге освободились ётуны;
На их мечах сияют огни бойни.

На поле Вигрид встретятся враги;
Волк и Змея против сынов Асгарда;
Обрушиваются каменные утёсы, бушуют бесы;
Герои ступают к Хельхейму; Мидгард расколется.

Солнце почернеет, земля опустится в море;
Жаркие звёзды закружатся в небесах;
Яростно валит пар и растёт жизненное пламя,
Пока огонь не взметнётся над самим Иггдрасилем.

Из-под дракона идёт тьма,
Нидхёгг выползет из корней Ясеня;
Против восточного короля, спасителя в терновом венке,
В зубах он несёт гибель всего человечества.

По Гаутхейму пронёсся ледяной ветер; пламя в яме задрожало, будто мимо прополз какой-то жестокий и хитрый ётун , видимый только богами. Диса открыла глаза и увидела, как на неё уставились десятки лиц со смесью восхищения и страха.
Аск прокашлялся и ткнул брата под рёбра.
– Я же говорил!
Ауда наклонилась ближе.
– Ты вернулась с даром прорицания, сестра? Аск говорит правду? Грядёт Фимбулвинтер ?
Девушка покраснела до ушей и отмахнулась от Ауды.
– Это всего лишь висы, – проблеяла она. – Их пела Колгрима, вот и всё. Ничего такого.
– Я никогда от неё такого не слышала, – сказала Ауда нахмурившись.
– Я тоже, – добавил Хрут.
– Это не Колгрима, – подала голос Сигрун из другого конца комнаты. – Это я тебе пела, а до тебя – твоей матери, хоть я и удивлена, что ты помнишь. Это слова из «Идуннарквита Брагадоттонар» , предание Идунн, дочери Браги, первой из нашего рода.
Сигрун глотнула медовухи из своей чаши, а потом махнула в сторону сестёр, Беркано и Лауфеи.
– Во времена Идунн мы были как они : изгои из десятка кланов-гётов, бежавших из дома из-за войны, эпидемии и преступлений, что требовали кровавой расплаты – вереглид . Такими и нашёл нас Человек в плаще – ведьмы, беженцы и сломленные люди, живущие в нищете, как крысы. Наверное, он убил бы всех нас, если бы его не переубедила Идунн. Она умоляла его о пощаде, а взамен поклялась, что будет служить ему, как и её дочери. Так и появился наш договор – одна жрица, случайно выбранная из потомков Идунн, служит ему до самой смерти. Он больше никому не позволял смотреть на себя. Он выделил нам землю, а Идунн дала нам имя от Вороньего камня. Мы стали Вороньими гётами Храфнхауга.
Сигрун снова сделала глоток, на этот раз больше.
– Но со временем мы забываем. Человек в плаще уже много лет не зажигал огонь войны. Моя мать рассказывала, что в её детстве Вороньи гёты каждый сезон шли вперёд – к границам наших земель, чтобы отразить шведов или норвежцев. Мы уже давно не видели фигуру в волчьем плаще и костяной маске, крадущуюся по краям наших стен из щитов.
– Ты сомневаешься, что он существует? – спросила Диса. Она почувствовала на себе взгляд Сигрун, горячий и острый как копьё; девушка заглянула через плечо и увидела высокие скулы своей бабушки с выцветшей татуировкой и сощуренные глаза. Все затаили дыхание, ожидая подгоняемого элем спора.
– Я знаю, что он существует, дитя, – спустя некоторое время сказала Сигрун. – Я видела его – тень среди деревьев, ночной бродяга под нашими стенами. Нет, Человек в плаще существует. Но я сомневаюсь, что ему есть до нас дело.
– Есть, – тихо ответила Диса, чтобы убедить скорее себя, чем других. – В своей манере, перенятой от своего народа, но есть.
– А мы – не его народ? – вздёрнула бровь Сигрун.
Девушка почувствовала, как подобралась к краю древних тайн Гримнира.
– Он бессмертный  вестник Спутанного Бога, и это не просто красивые слова, не мне говорить, что он не похож на нас. Мы – не его народ.
Сигрун пожала плечами, но осталась при своём мнении.
– И что она значит? – вставила Ауда. – Эта песня?
– То, что ты слышала. У Идунн правда  был дар пророчества, и она предвидела, что миру придёт конец. Она увидела Рагнарёк.
– Ну вот, – прошипел Аск. Ауда в ответ лишь грозно нахмурилась.
Внезапная тишина продолжалась, такая же холодная и хрупкая, как плёнка льда на луже. Ещё немного… и тогда выругался Хредель.
– Имир вас побери! Ведьмы со своими пророчествами! Спойте мне про медовуху и девок или убирайте свои чумные туши из моего дома!
Такое высказывание вызвало раскаты смеха. Беркано, пошатываясь, выпрямилась – нежная Беркано, её лицо светилось от огня и медовухи. А затем она хлопнула в ладоши.
– Я знаю несколько песен, – невнятно произнесла она. – Слушайте, жалкие гёты!
И прежде чем многострадальная Лауфея успела вмешаться, Беркано схватила лиру и сумела наиграть мелодию, подпевая таким же пронзительным голосом, как у кошки во время течки:

Вчера мне снился сон
о шелках и мехах…

Но случайно или намеренно, результат был тем же. Покров злого рока сорвался; постепенно возобновились разговоры, как и резкий смех мужей и просьбы принести эля и медовухи.
– Как я и сказала, это ерунда, – повторила Диса, как для Ауды, так и для себя. Хрут отвёл взгляд; Аск втянул воздух сквозь зубы и вернулся к работе, перегнувшись через плечо Каты и орудуя иглой и чернилами. Ката придвинула к себе отцовскую чашу и осушила, морщась от каждого укола иглы. Диса встряхнулась и зевнула.
– Я устала, сестра. Пойду спать.
Хоть Ауда и бросила на неё недовольный взгляд, но всё же кивнула.
– Да, тебе это нужно. Выглядишь дерьмово.
– Можно остаться у тебя? – улыбнулась Диса.
– У тебя уже есть дом.
Но даже от мысли, чтобы спать под одной крышей с бабушкой, её всю трясло. Она хотела ругаться и говорить о том, как эта старая ведьма хотела её смерти и что на рассвете одну из них найдут на носилках с брюхом, полным металла, но Ауда не могла – или не хотела – этого понимать. Губы Дисы сжались, чтобы не выдать дрожь разочарования. Поскольку их родство проходило по крови отца Дисы, уже двенадцать лет лежавшего в могиле, Ауде не представился шанс увидеть тайное лицо Сигрун. Она не видела ярости, презрения, бессердечного пренебрежения. Но даже в таком случае Ауда наверняка восхитилась бы этим. «Мир – это наковальня,  – говорила она, – а ты – девственная сталь. Твоя бабушка – молот, посланный богами, чтобы придать тебе форму… а меч куют сильной рукой» .
Но, видимо, Ауда всё же услышала что-то в её молчании – отголосок меланхолии. Она мягко пихнула Дису под рёбра острым локтем.
– Ты что, забыла? Ты же забрала себе все владения Колгримы… разве туда не входит та дыра, что она звала домом?
В уголках губ Дисы заплясала улыбка.
– Входит.
– Ну так иди, – сказала Ауда. – А я постараюсь заставить этого волосатого язычника, – ткнула она Хрута, – показать мне свой меч. Ну что, воин? Покажешь даме свои владения?
Хрут оглянулся, улыбаясь под густой бородой.
– А тут есть дамы?
– Я никогда не был с дамой, – сказал его брат Аск.
– А с этой и не будешь! За кого ты меня принимаешь, за шлюху из Франкии?
Всё ещё улыбаясь, Диса встала и направилась восвояси. Когда она выходила из Гаутхейма, ей уделяли уже намного меньше внимания. Несколько человек пожелали ей спокойной ночи, а потом вернулись к алкоголю; ярл Хредель рассеянно махнул рукой, а потом продолжил убеждать Лауфею, что ей нужен мужчина как его сын – хоть и упрямый негодник – ради защиты. Бабушка отреагировала на её уход хмурым выражением лица. Диса дрогнула от злобы во взгляде Сигрун, скрывая это под накидкой. Чтобы успокоиться, она сжала нож за поясом и шагнула в ночь.
Холодный ветер принёс с севера несколько толстых снежинок. Было уже сильно за полночь, и сияющий зелёный свет озарял облака, пока невидимый йотнар  плясал между мирами. Диса отвела глаза. Она мало чего боялась, но этот странный огонь, покрывающий северное небо, наполнял ее непонятным ужасом.
Девушка добралась до первого уровня, а потом к аллее у ворот. Втиснутая позади дома Кьяртана Сигурдсона и кузницы – почти всегда пустой и холодной – древняя лачуга Колгримы напоминала хижину охотника, с черепами и оленьими рогами, прибитыми к балкам крыши, и полусгнившими шкурами, натянутыми на забор перед домом. Но Диса видела сходство между этой заплесневелой кучей бревен и соломы и домом Человека в плаще.
Диса не знала, чего ожидать, пока шла к двери мимо забора. Это Нифльхель её детства, туманная обитель троллей и ведьм; именно на логово Колгримы указывали женщины Храфнхауга, когда пытались утихомирить своих непослушных отпрысков. И Колгрима играла свою роль – безумные тёмные глаза, одетая в чёрное, с седыми локонами, не знавшими ни гребня, ни кос. Она не раз угрожала повесить Дису на стропилах, как святочного кабана, и высосать всю кровь.
– Когда я стану такой же безумной старухой, которой мамы пугают детей, а те лишь издеваются? – пробормотала Диса.
– Что? – послышался тихий голос сзади. Диса обернулась, хватаясь рукой за рукоять ножа. Знакомая фигура вышла на крыльцо, оттуда где Кьяртан держал свою наковальню.
– Флоки, идиот, – сказала девушка. – Зачем ты тут прячешься?
– Жду тебя, – ответил Флоки. В восемнадцать он был уже выше отца и перенял стройное телосложение и красивые черты народа своей матери. Она умерла, когда производила его на свет; но, вместо того чтобы возненавидеть, Хредель помнил о цене, которую заплатил за сына и наследника, и всегда держал Флоки при себе. Юноша оставался чисто выбритым – признак неопытности в боях. – Повтори, что ты сказала.
Диса махнула рукой.
– Да ничего. Ты… хочешь войти?
– Уверена?
– Кто знает, сколько трупов детей мне придётся разгребать? А ты сильный.
Флоки улыбнулся.
Вздохнув, она приготовилась и открыла дверь. Жуткий зеленоватый свет замерцал, ничего не раскрывая. Диса перешагнула через дверной проём. У двери стояли кремень, сталь и масляная лампа. Она зажгла свет…
Такого девушка не ожидала. Ни детей с перерезанным горлом, свисающих с крыши, ни покрова из костей на полу, ни странных знаков мелом на стенах. В доме было… чисто. Почти уютно: холодный каменный очаг, кровать, покрытая оленьими шкурами, сундук для одежды, старый березовый ткацкий станок, захламленный стол и стул. В тёплом свете лампы она увидела детали спокойной жизни – жизни, проведённой в качестве посредника между народом, который не ценил её, и чудовищем, которое управляло ими из тени. И внезапно Диса всё поняла. Это было убежищем Колгримы. Сюда она сбегала, когда не могла сносить Гримнира – здесь отражалась мечта самой Колгримы, желание маленькой девочки жить тихо и спокойно.
И Диса не чувствовала себя чужой. Её будто приветствовала найденная здесь человечность. «Я жила так десятилетиями , – говорил ей дух Колгримы, – ты тоже сможешь» .
Флоки за ее спиной удивлённо пробормотал:
– Не совсем то, что я ожидал.
– Да, – согласилась Диса. Она поставила лампу на стол рядом с кучей мусора, которая была похожа на кусочки головоломки. Сломанное веретено, старые потрескавшиеся ножны со сломанным кончиком, пучки трав и дубовый галл, которые надо перетереть. – Но мне подойдёт.
Диса повернулась. Она достала нож в ножнах из-за пояса, бросила на кровать и заметила, как пристально смотрит на неё Флоки из дверного проёма, сведя брови.
– Что случилось?
– Сначала ты. И, кстати, твой отец хочет, чтобы Лауфея грела тебе постель.
– Пусть этот старый пьяница катится к бесам, – выругался Флоки с такой злобой, какую Диса никогда от него не слышала.
– Хрут сказал, ты хочешь вырваться из дома Хределя. Это правда?
Флоки потёр гладкий подбородок.
– Уже пора, будь я проклят! Он растит меня, чтобы через много лет я занял его место, но забывает, что мне нужно показать себя Вороньим гётам, чтобы они приняли меня как их ярла. Я попросил его благословения, чтобы отправиться за Рог с Эйриком Видаррсоном и его братом Ульфом. Может, даже дойти до Эйдара и сразиться с данами. Но он отказался. Я подарил ему восемнадцать лет, Диса. Пора идти своим путём.
– Ну так иди, – ответила та. – Сделай себе имя и возвращайся в Храфнхауг в ирландском золоте и с легендами морских дьяволов. Если он не женит тебя на Лауфее, мне нужен будет любовник.
– Ты приказываешь мне как жрица Человека в плаще?
– Как твой друг, придурок.
Флоки замолчал, его тёмные глаза отразили зловещий свет небес, когда он взглянул на дверь.
– Может, ты и права. Теперь твоя очередь. Что случилось?
Диса сжала кулак и почувствовала боль в побитых костяшках; она сделала так трижды, сосредоточившись на работе мышц и сухожилий, на ранениях после драки с Гримниром. Она вытерла чёрную кровь на кусочке кожи между средним и безымянным пальцами.
– Я пришла к нему, – медленно проговорила Диса. – Я пришла к Человеку в плаще со злобой в сердце, готовая умереть, а не жить в рабстве. Я бросила ему вызов, рассердила. И когда он намеревался меня убить, я не струсила. Ты мне веришь?
– Ты всегда была похожа на мать, – ответил Флоки, облокачиваясь на косяк.
– Хотела бы я больше помнить о ней, – Диса села на край кровати. Затем взяла нож и наполовину вытащила лезвие из ножен.
– Он отдал мне его, Человек в плаще, после того как почти раскрошил череп. Сказал: «Каждой птичке нужны когти». Это моё. Так разойдётся моя слава. – Металл завизжал, когда снова потёрся о ножны. – Но я должна играть свою роль.
– Ты будто не уверена.
Диса подняла взгляд.
– Нет, я уверена. Просто… – Она попыталась найти слова, чтобы объяснить свои чувства, но не нарушить клятву. Наконец она указала на скрытое прибежище Колгримы. – Как думаешь, почему Колгрима скрывала это место? Почему никому не позволяла увидеть что-то за грозной маской – то, что она была женщиной из плоти и крови за чёрным саваном ведьмы?
– Чтобы производить впечатление, – сказал Флоки. – Её имя зазвучало из-за слухов о колдовстве.
– Но это не всё, – согласилась Диса, а потом подняла взгляд. – А что, если у меня этого нет? Что, если я подобна этим ножнам, пустым и бесполезным, если не заполнить их железом и кровью битвы?
Но Флоки лишь хмыкнул. Он сделал два шага в маленький дом, обхватил голову Дисы руками и поцеловал её со всей страстью человека, которому уготовлен путь. Человека, которому нужно было далеко идти, но кто-то уже ждал его у очага.
– И ты ещё зовёшь меня идиотом, – сказал он, отступая к двери. – Какая же ты зануда. Если дать тебе всё, о чём ты мечтала с пелёнок, ты всё равно найдёшь способ пострадать. А я отправлюсь в Эйдар, Ирландию и Вальхаллу. Когда мы увидимся в следующий раз, я буду стоять на корабле из золота!
Диса не заплакала. Она улыбнулась.
– Я просто хочу увидеть тебя с бородой, придурок.
Флоки закатил глаза к небесам. Зловещий свет потух, не оставляя ничего, кроме несущихся косяков из облаков и яркой выпуклой луны. Юноша подмигнул и закрыл за собой дверь.
Диса услышала, как его шаги затихли в ночи, потерявшись где-то в районе безмолвной кузницы Кьяртана Сигурдсона. Она села на край кровати. У неё болело лицо. Зрение затуманилось; она зевнула, посмотрела на холодный очаг с поленьями и растопкой, ожидающими лишь искры от удара кремня о сталь. Девушка знала, что надо встать и разжечь огонь, но усталость так глубоко вонзила в неё свои когти, что она едва могла пошевелиться. Дисе кое-как удалось сбросить с себя ботинки, а потом зарыться под меха, покрывавшие кровать, – меха, которые слабо пахли старыми травами и пылью. И пока она уплывала в спокойный сон, схватила рукоять своего ножа и заключила его в любовные объятия.
После этого Диса Дагрунсдоттир провалилась в небытие.

6

Когда окончательно встало солнце, началась барабанная дробь. Сначала Диса подумала, что это всего лишь её голова, больная из-за доброй порции медовухи, отсутствия отдыха и серьёзной трещины в черепе. Она застонала и поплотнее укрылась мехом. Но дробь продолжалась, как бы сильно девушка её ни игнорировала.
А потом мужской голос начал кричать её имя:
– Диса! Ради последнего глаза Одина, Диса! Вставай!
Ее дверь чуть не сорвалась с петель, когда в нее замолотили рукояткой кинжала. Рыча и сыпля проклятиями, Диса скинула меха и скатилась с кровати. Растрёпанная, с подбитым глазом, синяк от которого растёкся почти на пол-лица, она заковыляла к двери и распахнула её. В дом полился свет, а за ним вошли две тени незваных гостей.
– Что тебе надо, сранобородый, вонючий, голодающий ублюдок?
– Следи за языком, девка, – услышала Диса грубый голос бабушки. Но у неё не было на это сил. Глаза слезились, а голова болела так, как никогда в жизни.
– Сама следи! Я спросила, чего надо?
Диса прищурилась, разглядывая того, кто стоял перед ней – крупный и почти на голову выше. До неё дошло, что это ярл Хредель; его глаза тоже слезились после долгой ночи. Золотой амулет вокруг его шеи ловил лучи утреннего солнца и отражал их – острые полосы света, на которые Дисе было больно смотреть. Хредель убрал кинжал. Затем он дрожащими пальцами разгладил тронутую сединой бороду.
– Мой сын. Где он?
– А мне с чего знать? – пожала плечами Диса. – Я ему не нянька.
Сигрун за ним ударила по стене дома сжатым кулаком.
– Глупая девка! – прорычала она. – Твой ярл…
Но до того, как Диса успела озвучить колкие проклятия, уже готовые слететь с языка, вмешался Хредель.
– Тише! – сказал он, оглядываясь через плечо. – Принеси девочке воды и обеспечь её едой. – Затем он снова повернулся к Дисе: – Можно войти?
Дисе хватило ума не посмеяться над замешательством на бабушкином лице. У Хределя был хорошо ей знакомый взгляд – едва сдерживаемая тяга к насилию. Он напомнил ей, что хоть Хредель Квельдульфсон и не был самым суровым воином Храфнхауга, но всё же он не просто так занимал пост ярла.
Сигрун ушла выполнять поручения Хределя. Диса жестом пригласила ярла войти. Он быстро её послушался. Судя по выражению лица, ярл ни разу не был в доме Колгримы. Диса поставила перед ним стул, а сама села на краешек кровати. Девушка потёрла ноющий лоб, провела той же рукой по спутанным локонам, а под конец подпёрла ею же щёку.
– Так что? – спросила она, сдерживая зевоту.
– Флоки пропал, – ответил Хредель. Толстые пальцы левой руки крутили кольцо на правой. – Выскользнул ещё до рассвета. Сыновья Видара, Эйрик и Ульф, и бастард Сигрефр ушли с ним.
Снаружи послышался тихий шорох. Хредель выругался из-за очередной заминки; Диса же ухватила этот шанс, чтобы собраться с мыслями. Она встала, открыла дверь и увидела опущенное лицо Брингерд – одной из младших Дочерей Ворона. Она протянула Дисе корзинку с флягой воды, ещё одной флягой эля, хлебом, кувшином масла и маленьким сосудом с мёдом. Диса улыбнулась девушке, забрала её ношу и отправила восвояси.
– Думаешь, я его спрятала? Сунула под кровать? – спросила Диса, возвращаясь на своё место.
Хредель сузил глаза, но сдержал свой гнев.
– Мой сын любит тебя, – сказал он, не обращая внимания на её покрасневшие щёки. – Я думал, возможно…
– Ты думал, возможно, он забудет о своей клятве отправиться за Рог и заслужить себе бороду?
– Это не твоё дело, – резко и холодно ответил Хредель.
– Теперь моё, – вспылила Диса. Она распрямила плечи и с обвинением ткнула в ярла пальцем. – Тебе что-то от меня нужно, верно? Ну так скажи всё, что знаешь!
Какое-то время Хредель покусывал губы, а потом, наконец, сказал:
– Он боялся, что третья суровая зима подряд может принести за собой голод. Вчера он попросил моего благословения повести мужей на юг и запад, за Рог. А если этот поход не принёс бы своих плодов, пойти дальше к Эйдару и следить за шведами. Может, отправиться в Данию и Ирландию. Разумеется, я видел его насквозь. Это всё юношеская глупость. Повод…
– Заслужить бороду? – Эти слова сразили ярла как удар. И всё же он стойко его принял. – Ты отказал, и тогда он собрал доверенных ребят и ушёл.
Диса втянула воздух сквозь зубы и очень аккуратно подбирала следующие слова.
– Ты не думал, – сказала она, – просто отпустить Флоки? Послать с ним парочку своих тегнов – проверенных воинов, – но попросить их не высовываться. Ему нужна свобода, ярл. Чтобы встать на ноги и быть самостоятельным.
– Значит, теперь ты знаешь его лучше меня? – заявил Хредель, уже не сдерживая гнев. – Это ты наблюдала, как его братья умирали? Один за одним? Ты смотрела, как его мать родила последнего и умерла от слабого сердца? Поэтому ты решила, что вправе читать мне нотации, как растить сына?
Диса нахмурилась.
– Нет, – ответила она через какое-то время. – Нет, но всё же я знаю, что он не просто ребёнок, убежавший из дома. Ему восемнадцать лет, почти девятнадцать, и неправильно растить его подле себя. Почему ты пришёл ко мне? Что тебе нужно, ярл, если не мой совет?
Хредель поднял взгляд, его свирепыеглаза увлажнились и заблестели невысказанными сожалениями.
– Я служил Человеку в плаще всю свою жизнь. Я ничего у него не просил. Всегда ставил нужды Храфнхауга выше своих. Но сейчас я прошу у него одолжения. Сходи к нему, девочка! Попроси – умоляй, если надо, – вернуть мне сына! Флоки – всё, что у меня осталось…
Диса потрясла головой.
– Мне сказали не возвращаться до новой луны.
Диса даже не успела заметить, как длинные пальцы Хределя обхватили её горло; ярл поднял её с кровати, тряхнул и впечатал в камин. После такого удара хижина скрипнула, а в глазах Дисы заплясали звёзды. Её нож стукнулся об пол.
– Идиотка! – Изо рта Хределя летела пена, когда он приблизил его к Дисе, дыхание отдавало жаром и кислым вином. – Ты попросишь ! Пойдёшь и уговоришь его помочь! А если он откажет – да услышит Один мою клятву! – если так, то я точно пошлю против него воинов, и мы выжжем из этих земель даже его имя!
Тогда ярл отпустил девушку. Задыхаясь, Диса соскользнула на пол. Она потёрла горло, следы от пальцев всё ещё ярко горели на белой плоти.
– А ты думаешь, угрозы помогут уговорить Человека в плаще? – с трудом проговорила она, краем глаза поглядывая на рукоять ножа. Она почти что схватила его и зарезала своего вождя и плевать на последствия. Но вместо этого Диса скорчилась и нетвёрдо поднялась на ноги. – Ты и лучше меня понимаешь, что Человек в плаще не из… милосердных . Сбежавший из дому парень, который хочет проявить себя, вряд ли его заинтересует. Он потребует плату.
– И что? – рыкнул Хредель, сжимая её руку. – Скажи ему, что я отдам всё, лишь бы мой сын вернулся живым, будь то из Эйдара, из Дании или из самого Хельхейма! Или скажи ему, что я приду за его проклятой головой, если он откажет! Мне плевать, как ты это сделаешь, девчонка! Просто заставь его вернуть мне сына!
Диса вырвалась из его хватки.
– Я передам ему, ярл, – прошипела она. – Он поймёт. Даю тебе слово.
Хредель кивнул. Он отошёл и встряхнулся, как медведь, пробуждающийся от спячки. Отчаявшийся отец медленно растворился. Вскоре перед девушкой снова стоял ярл Храфнхауга. Глава Вороньих гётов. Он сунул руки за изукрашенный пояс и подождал, пока Диса откроет ему дверь. На улице, за пределами слышимости, стояла Сигрун и ещё несколько человек, ожидающих Хределя. Ярл встал у порога. Он кивнул людям и повернулся, чтобы встретиться взглядом с Дисой. У него были холодные карие глаза, но за ними очевидно скрывалось безумие, сдерживаемое цепью воли. Улыбка, тронувшая его губы, была лишена теплоты.
– Мужчины считают меня мягким, – его голос был едва громче шёпота. – А женщины – слабым. Я видел твои глаза, девчонка. Видел, как ты просчитывала, успеешь ли схватить нож и всадить мне в брюхо. Я понимаю, почему мой сын восхищается твоей храбростью. Но запомни, и хорошенько: если ты хоть подумаешь о том, чтобы угрожать мне, тебя не спасёт даже Человек в плаще.
Улыбка Дисы была такой же; её глаза походили на глыбу льда.
– Если ты веришь в это, – сказала она, – то ты ещё глупее, чем кажешься. Прикажи приготовить мне лодку. Я выхожу через час.
Не дожидаясь ответа Хределя, Диса захлопнула перед ним дверь.
Внутри было тихо. Пылинки кружились в косом свете, падавшем через окно с роговым стеклом. Диса застыла спиной к двери и вслушивалась. Она слышала, как Хредель ушёл, а потом донёсся резкий голос её бабушки:
– Ну?
А затем ничего. Птица клюнула карниз кузницы Кьяртана; рядом залаяла собака.
«Ну что ж» , – подумала Диса и подошла к корзине. Её дрожащая рука застыла над двумя флягами – с водой и с элем. Девушка стряхнула страх с конечностей, выругавшись про себя, и схватила эль. Она осушила флягу за несколько глотков. Крепкий алкоголь помог ей взять себя в руки. Диса вытерла рот рукавом туники. У неё есть час, а потом ещё немного, чтобы придумать веские аргументы, зачем Гримниру влезать в дела отца и сына, а не упоминать об угрозе Хределя. И по тупой боли в глубине живота она понимала, что ничем хорошим это не кончится.
И всё же дело не совсем плохо. Просьба Хределя стала причиной, чтобы вернуться. И хоть часть её ненавидела Человека в плаще, ей хотелось поскорее начать тренировки. Диса набросилась на буханку хлеба, перечисляя в голове, что ей будет нужно. Нож, разумеется, новая одежда; еда и, возможно, подкуп в виде медовухи…

Хредель продумал всё. Два Бьорна, Белый и Чёрный, провели Дису в фереринг , четырехвесельную лодку, похожую на миниатюрный корабль, и поплыли через Скервик. Старый, дряхлый гёт сидел на корме, положив морщинистую руку на румпель, а двое Бьорнов работали веслами. Диса знала его только как Хюгге – старого Хюгге, – по их подсчетам, ему было около ста лет, что делало его самым древним человеком в Храфнхауге. Хоть он и был старше некоторых деревьев, Диса смотрела, как он преобразился после того, как его пальцы коснулись еловой древесины румпеля. Годы слетели с его конечностей, как листья с дуба. Крепкие белые зубы сияли в спутанной серебряной бороде, пока старый Хюгге вёл их через тёмные воды Венерна.
Два Бьорна быстро гребли, даже учитывая, что сзади была привязана лодка поменьше. Это была идея Дисы – взять с собой кейпр . Девушка спрячет у края озера двухвесельный челнок, – сказала она Хределю, и как только получит ответ Человека в плаще, то вернётся в Храфнхауг за час.
Киль заскрежетал о гальку; старый Хюгге откинулся на румпель, его морщинистое лицо в лучах полуденного солнца являло собой воплощение безмятежности. Бьорн Хвит вытащил Дису из лодки и понёс на берег, а Бьорн Сварти вытянул кейпр  на гальку и положил килем вверх под завесой вечнозеленых кустарников, спятав под ним весла.
– Мы подождём тебя здесь, – сказал Бьорн Хвит, передавая Дисе её кожаный мешок. Он взглянул на небо, где собирались облака. – Скоро начнётся непогода.
– Это необязательно, – ответила она, кивая в сторону Бьорна Сварти, который заканчивал прятать кейпр . – Он может ответить не сразу. Но передай ярлу, что я приплыву, как только Человек в плаще примет решение.
Бьорн Хвит засомневался, но в итоге согласился. Бьорны быстро попрощались и отплыли, а старый Хюгге вернулся к жизни, как только вёсла коснулись воды.
Диса недолго смотрела им вслед, затем перекинула мешок через плечо и отправилась в путь. В отличие от вчерашнего, сегодня она подготовилась: заплела волосы в собранную на затылке косу и закрепила гребнями из китового уса; переоделась в свежую тунику, выкрашенную в тот же оттенок зеленого, что и ветви ели, и вышитую чёрной нитью. На Дисе были мужские штаны из неокрашенной шерсти, собранные до колен резинками, и сапоги с подкованными подошвами из прочной бычьей кожи. Поверх она надела плащ из шерсти и волчьего меха, который дала ей Халла. А на бедре, поддерживаемый широким кожаным ремнем с пряжкой из кованой бронзы, висел её нож в ножнах.
Она добралась до пограничного камня на вершине холма, в половине лиги от берега, меньше чем за час. Однако, поравнявшись с камнем, она замедлила шаг, а потом остановилась. Что-то потревожило волоски на её шее. Что-то невидимое. Диса положила руку на рукоять ножа. Её взгляд прошёлся по линии деревьев вдалеке, их корни окутывал тонкий туман, который поднимался по склону с болот. Весь лес охватила жуткая тишина. На неё нахлынули непрошеные образы из снов: её ждёт фигура; она имеет человеческую форму, хоть и сгорбленную и такую же искривлённую, как посох, на который опирается. На ней просторный плащ и низко надвинутая широкополая шляпа. Из-под полей поблескивает один злобный глаз. 
Она медленно обернулась…
И там стоял Гримнир. Он присел на корточки с подветренной стороны пограничного камня, прислонившись к тому плечом, его чёрные волосы были спутанной вуалью, сквозь которую здоровый глаз сиял, словно тлеющий уголёк. Его нос сморщился, а ноздри раздулись; он втянул воздух над землёй.
– Боишься, птичка?
Диса расслабилась, но лишь немного.
– Я… я думала, это кто-то другой.
– Неужели? – хмыкнул Гримнир. – Кто, кроме тебя, будет таким глупцом, чтобы без приглашения явиться на мои земли? Они с тобой? Зови, и тогда я сниму кожу с их костей и повешу на куст!
Диса тихо выругалась.
– Что ты сказала, дрянь?
– Я сказала: сегодня что, у всех шило в заднице? – Махнула она рукой вперёд. – Я никого не видела и за мной сюда никто не шёл! Просто… воздух стал… я не могу объяснить. Он будто затих . Затих и ожил одновременно, прямо как перед бурей. И это напомнило мой сон, вот и всё.
Гримнир вскинул бровь.
– И ты была готова биться, птичка? Достать свой коготь и выколоть глаза невидимого врага?
– Глаз, – поправила Диса. – Во сне у него был один глаз.
Гримнир выпрямился, посмеиваясь.
– Значит, ты не слепая, что хорошо. А плохо то, что у тебя не хватает мозгов считать.
– Что? – замешкалась Диса.
– Что слышала! Тебя не обучили цифрам? – Пряжка звякнула, когда Гримнир спрыгнул на тропу. – Потому что, по моим подсчётам, ты на двенадцать дней раньше новой луны. Вот я и задаюсь вопросом, – ткнул он пальцем в Дису, – зачем  ты тут слоняешься, идиотка?
– Меня прислал ярл Хредель.
Гримнир презрительно засопел.
– И что теперь нужно этому вонючему псу? Вспороть кому-то глотку? Пырнуть в ночи и утопить в болоте? Вся ваша бесполезная шайка, кажется, забыла, кто здесь командует, а кто служит.
Диса хотела шагнуть к нему, но засомневалась.
– Он не забыл, – сказала она. – Он верно служит Человеку в плаще, тебе, всю свою жизнь. Теперь он просит об услуге. О плате за его преданность.
– О плате, говоришь? – сузил глаза Гримнир. – И что же ему нужно?
– Его сын, Флоки. Он убежал с друзьями охотиться у границ Гётландии или обирать народ Эйдара, на юге озера.
– Эйдар? – Гримнир вдохнул сквозь сжатые зубы. – Я знаю это место. Там полно мелочных шведов и скупых данов, которые с ними торгуют. Все они скоты. Были бы со мной мои верные воины, я бы давно вскрыл эту мозоль и выжал. Парень вашего вождя не дурак, но слегка самонадеян, если думает, что только вылупившиеся три гёта-сосунка справятся с этим гнездом скупердяев. Ваш придурок Хредель хочет, чтобы я показал парням, как это делается?
Диса потрясла головой.
– Он просит тебя остановить Флоки. Найти его и вернуть. – Но сразу после этого Диса осознала, что выбрала не то слово. Лицо Гримнира потемнело, а глаз заполыхал.
– Вернуть?  Этот пьяница считает меня верной собакой? Я должен вернуть  ему парня, как в игре с палкой? – Гримнир отхаркал слизь и выплюнул на пограничный камень. – Вот мой ответ! Передай своему ненаглядному Хределю, что в лучшем случае его недоумка не убьют сразу и шведы пришлют, что от него осталось!
Диса уставилась на него, не осознавая то, что услышала. Гримнир пророчил Флоки рабство или что похуже только из-за одного слова, в котором углядел несуществующее пренебрежение? Гнев девушки усилился. Она фыркнула и топнула ногой.
– Ты… косой, слюнявый недоумок! Имирова борода! Я не об этом говорила! Флоки – хороший человек! Один из лучших! Хредель не хочет, чтобы его сын умер напрасно, чернозубый ты олень! Флоки уготована судьба получше, чем целовать сапоги какого-то шведского проходимца!
Ноздри Гримнира раздулись. Он сузил глаза, а в уголках рта заплясала улыбка.
– Вот оно что? Теперь всё ясно. Надо было сразу сказать мне правду, птичка.
– Правду? – нахмурилась Диса. – Какую правду? О чём ты болтаешь?
Гримнир отвернулся, когда его ухмылка переросла в широкую улыбку – как у кота, играющего с мышью.
– Сказала бы, что парень тебе нравится.
Это обвинение на мгновение просто застыло в воздухе. Хоть Дисе и было почти шестнадцать, но она уже успела узнать мужчин достаточно хорошо, чтобы понимать, когда её заманивают в ловушку. Гримнир хотел позлить её, заставить нервничать и смущаться ради своей забавы. И хоть этот ублюдок не был человеком, она всё равно понимала, как вывести его из себя.
– Ну и что, если так? – спросила она через какое-то время, гордо вздёрнув подбородок. – Он умён и ловок, как и подобает молодому гёту. Однажды он станет важным человеком. Не самый плохой выбор. А что, моя симпатия поможет тебя уговорить?
Гримнир пожал плечами.
– Так игра становится интереснее. – Он бросил на неё изучающий взгляд. – А ты тоже ему нравишься?
Девушка снова не повелась на подстрекательство и скрыла свои чувства.
– Вряд ли, – соврала она. – Хотя Хредель уговаривал его, потому что так смог бы больше контролировать мою бабушку. Но Флоки?.. – Она передёрнула плечами, скорчив рожицу. – Не знаю.
– Но ты хочешь его пощадить?
– Хочу.
– Хочешь, чтобы он вернулся в тёплую кроватку под охраной его бесполезного пьющего отца?
Диса сглотнула. Если честно, она хотела, чтобы Флоки показал себя вдали от Хределя, но… Она кивнула.
– Хочу.
Гримнир обошёл её, сузив глаза. Фальшивый глаз цвета серебряной кости отразил свет, сверкнув руной.
– И что ты за это отдашь, птичка?
Диса поняла, что её загоняют в ловушку. Она посмотрела на него настолько же внимательно, вторя его движениям.
– В каком смысле?
– В прямом. Что ты отдашь, чтобы твой прекрасный Флоки вернулся целым и невредимым.
– Я… у меня ничего нет.
– У тебя есть плоть, не так ли? – сказал Гримнир. – У тебя есть кровь в жилах. Пот на лице. Солёно-сладкие слёзы агонии.
Диса замешкалась, но потом ответила:
– Да, всё это у меня есть.
– И ты готова их отдать?
– Да, но…
Гримнир перестал наворачивать круги. Одна жилистая рука легла на рукоять его ножа. Диса услышала, как стучит его чёрный ноготь по навершию.
– Вот тебе сделка, птичка: хочешь, чтобы я вернул твоего драгоценного Флоки? Я согласен… но только если ты сможешь пролить мою кровь.
– Я пролила твою кровь вчера, – ответила девушка. Но в это же время она сама потянулась к ножу.
– Вчера? Это была удача, – рявкнул Гримнир. – На этот раз всё будет по-настоящему!
– И что будет с Флоки, если я случайно тебя убью?
На этом Гримнир откинул голову назад и громко рассмеялся. Он кашлял и плевался, вытирая глаза тыльной стороной руки.
– Какая же ты наивная идиотка! Теперь понятно, почему тебе нравится этот придурок Флоки – он такой же самоуверенный, как и ты. Не волнуйся за меня. Если после двенадцати веков я не смогу защититься от такого новорожденного щенка, мне не стоит жить.
– Один порез, – сказала Диса и незаметно переместила вес на ведущую ногу. – Один порез – плата за помощь моему другу, сыну моего ярла? Сыну человека, который беспрекословно служил тебе?
– Пролей мою кровь и считай, что он уже дома, в кроватке, – ответил Гримнир, а потом предостерегающе поднял палец. – Но лучше не сдерживайся, птичка. Если я почую хоть каплю сомнений, я заберу у тебя эту игрушку…
И до того, как Гримнир закончил фразу, Диса атаковала. Удерживая ножны свободной рукой, она одним плавным движением выхватила нож и нанесла удар. Кончик клинка метнулся к подбородку Гримнира. Он не двинулся с места, просто откинул голову назад, и её атака прошла мимо. Но прежде чем она успела опомниться, он шагнул вперёд и ударил её по лицу.
Диса упала, согнувшись пополам, нож выскользнул из ослабевших пальцев. Она схватилась за лицо. Горячая кровь текла из её уже разбитого носа – кровь, которой она захлебнулась, когда набирала воздух, чтобы закричать. Девушка сплюнула и выругалась; ослепленная потоком слёз, она нащупала упавший нож.
Тогда Гримнир решил пнуть её под рёбра.
От удара его ботинка из её лёгких вырвалась кровавая пена; она задыхалась и корчилась, хватая ртом воздух.
Гримнир наклонился сверху.
– Мне нужна эта плоть, птичка. Каждая капля крови, пота и слёз. Покажи свою храбрость, скотское отродье. Хочешь спасти своего любимого Флоки? Докажи! Нападай на меня. Пролей мою кровь, если сможешь.
И с этими словами Гримнир подскочил и выхватил её кожаный мешок. Издевательски усмехнувшись, он вприпрыжку побежал по тропинке к своему дому.
Какое-то время Диса лежала неподвижно. Затем, стиснув зубы от волны тошноты, она перекатилась на колени. Потом выудила свой нож из опавших листьев, вложила его в ножны и с трудом поднялась на ноги. Мир поплыл. У неё было такое ощущение, словно по её лицу ударили плашмя лезвием топора. Но всё же девушка стояла прямо. Она сплюнула кровь, а затем вытерла рот рукавом туники.
И со смертоносным светом в глазах Диса отправилась за Гримниром.

7

Гримнир добрался до верхней ступени дома – там, где они позавчера говорили первый раз, – когда Диса вышла из-за деревьев на краю хребта. Он ухмыльнулся, наблюдая, как она медленно идёт к долине.
Он сел. А пока ждал, копался в её мешке. У птички не было ничего ценного. Ни монет, спрятанных среди туник, ни украшений, укрытых в грубой льняной сумке с буханкой хлеба и твёрдым сыром; ни костей и серебра, утаянных в маленькой сумочке с гребнями, костяными заколками для волос, бронзовыми иглами и мотками ниток. Надежду дарили только шерстяные носки. Гримнир взвесил их, ощутил тяжесть и услышал плеск жидкости. Он причмокнул губами, оттягивая шерсть, и нашёл две глиняные бутылки, закупоренные пробками.
Гримнир вытащил пробку и вдохнул резкий запах перебродившего мёда. Он отсалютовал девушке кивком головы, когда она дошла до болота и тропы из брёвен, ведущей к дому, поднял бутылку и осушил половину содержимого тремя длинными глотками.
Он поморщился. Медовуха была уже не той, что раньше. В те времена, когда здесь правил Гиф, после битвы в ютландских болотах, в которой погиб брат Гримнира, а судьба его народа была сломлена, у гётов было больше возможностей путешествовать и торговать – тогда их не окружали верные псы Пригвождённого Бога, как сейчас. Тогда гёты покоряли мир и привозили домой мёд с запада Англии, из долин реки Роны, из дальнего Археймара на берегах Днепра. Гримнир помнил, что помимо мёда они доставляли домой благовония, серебро, драгоценные камни, золото, сталь и качественную кожу. И из всего этого они делали хорошие подарки вестнику Спутанного Бога, защитнику Храфнхауга, который хранил мужчин и следил за женщинами, пока их мужья отправлялись вдаль.
Те старые гёты знали, как варить хорошую медовуху – и как поклоняться тем, кто выше них. А эти? Гримнир харкнул и сплюнул. Нар!  Эти же знали только как ныть и плакать. И что ему предлагают за всю работу? Остатки собачей мочи с мёдом, которую называют медовухой! Гримнир подумал перевернуть флягу и вылить пойло, что отравит сорняки и почву. Но лучшего он, пожалуй, уже не получит, а сын Балегира не был расточительным. Он запрокинул голову и осушил бутылку, не позволяя жидкости задерживаться на языке.
Все изменилось, подумал Гримнир, сжимая теперь уже пустую бутылку. Теперь всё не так, как раньше. Древние времена были лишь воспоминанием, даже меньше. Были легендой – языческими сказками в памяти народа Пригвожденного Бога. Все они идиоты! Они жаждали спасения своего Белого Христа! Пыхтели в ожидании, как сучки во время течки! Но когда пришло время учить своих детей традициям Пригвождённого Бога, рассказывать о деяниях его и присягнувших ему людей, никто и пальцем не пошевелил. Остановило ли это их? Нет, они просто украли всё, что нужно, из древних времён, изменили имена и сделали из свиней святых.
Рыкнув, Гримнир швырнул пустую бутылку вниз по ступенькам, когда Диса дошла до них. Посудина ударилась и разлетелась вдребезги, осыпав её осколками. Её проклятия были такими же грязными, как и у его старых приятелей.
Что они украдут у меня, чтобы добавить это в свой мир? Наверняка сделают из меня монстра, зверя болот и долин. Годного только для того, чтобы затупить клинок какого-нибудь благородного героя, целующего крест. Фо! Его сделают святым и будут петь его предсмертную песнь сотням грядущих поколений. 
Но кто будет петь мою? 
Этот вопрос мучил сына Балегира. Кто споёт о его деяниях? Точно не старый Гиф, брат его матери. Он уже четыреста лет лежит в могиле – погиб, сражаясь бок о бок с бандой саксов-язычников против франкского паршивого короля, Карла Магнуса. Гримнир исполнил свою предсмертную песнь в сожженной деревне в устье реки Эльбы. Кульминацией стало принесение в жертву местного священника, жилистого мужчины с обветренным лицом и бородой с проседью; его труп последним лёг на погребальный костёр Гифа. Сладкий дым сожжённой плоти вызвал тени мертвых из мрачного Настронда – забытого зала, где девять отцов каунара  строили козни и планировали свою месть проклятым асам. Они услышали песню Гримнира и поняли, кто к ним пришёл.
Но он был последним из своего народа. Последний из каунаров , оставшихся бедствовать в Мидгарде. Кто споет мою?  Этайн? Нет, тот подкидыш, которого он оставил в Эриу, уже давно перешёл на сторону Пригвождённого Бога. Призовёт ли Халла тени его сородичей из Настронда или из этого жалкого клочка земли? Он посмотрел на Дису, которая тяжело поднималась по лестнице, желая его крови. «Возможно , – подумал Гримнир, поднимаясь на ноги, – возможно, я спою свою песню».
Гримнир встал в бойцовскую стойку; сталь заскрежетала по железному горлу его ножен, когда он вытащил край длинного охотничьего ножа.
Диса поднялась до крыльца дома, она запыхалась, а из дважды сломанного носа всё ещё шла кровь. И всё же она не остановилась. Как только её нога коснулась верхней ступени, девушка набросилась на Гримнира.
И Гримнир сошёлся с ней клинками.
Сталь заскрежетала, сталкиваясь друг о друга, а затем зазвенела, как зловещие колокольчики. Диса налетела как буря, хотя и не позволяла застать себя врасплох в пределах досягаемости длинных рук Гримнира. Она пританцовывала, рубила его в слепую сторону, наносила удары в живот и снова танцевала.
Гримнир усмехнулся. Эта крыска явно уже играла с клинком; она умела парировать и отходить так, чтобы не оставлять себя открытой, но у неё не было искусства. Бороться с ней – всё равно что уворачиваться от ветки ивы во время шторма. Она была быстрой и непредсказуемой, но её ударам не хватало силы.
И она медлила. Диса сделала дикий выпад поперёк своего тела, буквально швырнув в него лезвие в надежде, что оно попадёт в цель. Гримнир с трудом парировал удар. Их лезвия встретились, и удар едва не выбил клинок Дисы из руки. Она отшатнулась, широко распахнув глаза.
– Идиотка! – прошипел он. – Хватит мельтешить. Ты же не дрова рубишь! И хватит пританцовывать. Двигайся с напором.
Гримнир раскачивался из стороны в сторону, каждый шаг приближал его к цели. Он перебросил нож из руки в руку, и это движение привлекло внимание Дисы. В тот момент, когда она отвела от него взгляд, Гримнир схитрил – его поза и движение напоминали глубокий выпад, но тот был ложным. Диса отскочила назад, не давая отпор. Гримнир усмехнулся.
– Пусть твой в будущем мёртвый враг увидит то, чего нет.
Диса кивнула, нахмурив брови. Она сделала вдох…
И быстро, как змея, она вонзила что-то в землю и швырнула это в Гримнира. Он отпрянул, когда шерстяной носок отскочил от его груди; мгновение спустя он почувствовал, как кончик её ножа скользнул по его животу в кольчуге.
Неплохо. Эта дрянь почти меня задела. 
Диса выдохнула, в её дыхании слышалось ужасное проклятие. Она скользнула взглядом по его фигуре, оценивая.
Почти. 
Гримнир воспользовался этой короткой паузой, её мимолётной потерей концентрации, пока искала струйку крови, которую могли вызвать ее удары; и воспользовался безжалостно.
Перевернув нож так, чтобы спереди была тяжёлая тупая рукоять, Гримнир сделал ложный выпад влево; Диса подняла нож, чтобы парировать высокий удар слева. Вместо этого Гримнир отбил открытой ладонью её руку с клинком дальше влево, одновременно нанося удар по правому виску, над ухом. Раздался громкий треск; Диса ахнула. Она выронила свой нож, когда её глаза закатились. Девушка покачнулась и повалилась влево, лицом вперед на травянистое покрывало перед крыльцом дома. Она лежала, безмолвная как могила.
Гримнир втянул воздух сквозь зубы.
– Слабая, идиотка, – пробормотал он, убирая нож. Подойдя к ней, он схватил её за руку и грубо перевернул на спину. Диса лежала с полуоткрытыми глазами, как тряпичная кукла, с линии роста волос стекала кровь. Он ударил её не так  уж сильно, и потом, густая масса волос приняла на себя часть удара, ну или так ему показалось; и всё же он точно узнал звук проломленного черепа.
Гримнир выпрямился. Он сплюнул, а затем закричал через плечо в дом:
– Халла!
Он услышал шарканье босых ног старухи-тролля, когда та подошла к двери, но не вышла. Хотя солнце и было скрыто завесой облаков, оно всё равно имело силу превратить её народ в камень. Гримнир услышал, как она остановилась, выглядывая наружу, а затем:
– Что ты натворил?
– Она слаба, карга! – хмыкнул Гримнир. – Как и весь её вид. Слабые и бесполезные.
Халла презрительно зашипела.
– Тащи её в дом и поживее.

Под фундаментом дома, вниз по двадцати семи ступеням из сырого камня, вырубленным в земляной насыпи, располагался подвал. Это была не кладовая и не просто обшарпанная и лишенная света дыра, куда бросали гнить всякий мусор, с глаз долой и из сердца вон. Нет, размеры этого подвала были точными: вдоль стен тянулись восемнадцать каменных плит с вырезанными на них рунами, каждая шириной в фут; ещё девять шли по ширине с обоих концов. Балки из закалённого на огне ясеня образовывали сводчатый потолок с тяжелыми столбами в каждом углу, вырезанными из того же дерева. Единственная каменная плита лежала плашмя на земляном полу подвала. Всё это было делом рук Гифа – старшего сына Кьялланди и брата Скрикьи, матери Гримнира; провидца и колдуна.
Именно сюда Гримнир принёс Дису. Он положил девушку на каменную плиту. Её тело дрожало и сотрясалось конвульсиями, а белки глаз просвечивали сквозь полуоткрытые веки.
– Фо!  – пробормотал он. – Говорю же, не так сильно я её и ударил.
– Идиот, – оскалилась Халла, её тон был безапелляционным. – Иди. Я сделаю всё, что смогу, и молись, чтобы этого было достаточно. Иди, говорю!
Троллиха втянула воздух и прогнала Гримнира резким движением руки, а сама повернулась и начала собирать всё необходимое. Она слышала, как захлопнулась дверь в подвал, а затем вернулась к Дисе и села возле неё, поджав под себя колени. Удар по виску девушки пробил ей череп; восстановление такой травмы было вне возможностей Халлы. Она останется такой, а к ночи умрёт, если только…
Если только… 
Созвездие глубоко вырезанных рун вокруг, выполненных из сияющего серебра, излучало неземной свет. В этом слабом сиянии троллиха запела мелодичным голосом:

Под карнизом сидела старуха из Мюрквида,
Она взрастила там кусты и деревья.

Пока она пела, Халла использовала каменный пестик, чтобы растолочь ингредиенты в ступке размером с череп. Сначала конопляное семя и янтарь…

А они растили её в ответ,
Прикрывая от ненавистного света Сола.

Затем восковая зелень, соскобленная с бронзового слитка, смоченного в уксусе…

Помните этот договор, ландветтиры  древности,
Что помогали мне в минувшие дни.

И железные опилки от раскалённых чёрных камней, которые сами боги швыряли с небес…

Я знаю девять миров, девятый – в дереве
С крепкими корнями под плесенью.

Наконец, Халла налила крепкого, неразбавленного вина из древнего глиняного кувшина, привезенного по суше и морю с виноградников греков, и размешала смесь палочкой из ясеня с вырезанными на ней рунами.
– Услышь меня, дух этой земли, веттир  корней и деревьев, – сказала она, поднимая раствор над участком голой земли. – Я прошу твоей помощи. Выходи. Отведай вина Гуннледа, давай поговорим.
Халла вылила половину зелья в землю и стала ждать.
Сначала ничего не произошло. Смесь вина и магических ингредиентов смочила почву; она скапливалась в лужах и текла от борозды к борозде, пока земля медленно не впитала её.
Халла наблюдала. Её брови сошлись в нетерпеливом хмуром взгляде. Она вылила ещё немного…
Вот!  Бледное, извивающееся существо прорвалось сквозь слой почвы – похожее на червя, только волокнистое. Он искал влагу, рыская по суглинку, пока не добрался до пропитанной вином земли. За ним последовал ещё один. Потом ещё. Халла знала, кто это: корни деревьев.
– Да, – сказала троллиха. – Выходите, великие веттиры . Испейте.
Внезапно земля вокруг каменной плиты задрожала. Сотни корней – ясеня и дуба, ивы и рябины – вышли из земли. Они сплелись воедино, извиваясь и скрипя, потрескивая и трясясь, пока не обрели жуткую форму… гомункула, карлика, имеющего подобие человеческого облика, и подвешенного, как зародыш, на носилках из сплетенных корней. Халла углядела намёк на позвоночник, переплетённые корешки, которые напоминали ребра, узловатый, похожий на череп выступ на узких плечах. В подвале пахло сырой землёй и спелым вином, когда веттир  открыл свои пустые глаза.
Он заговорил шёпотом листьев:

Зачем ты дразнишь нас, дочь Ярнвидьи?
Эта земля давно проклята;
И мы всегда будем жить в глубоком Мидгарде,
Пока Дракон не явится на зов хозяина.

– Мне нужна твоя помощь, великий веттир , – ответила Халла. Она поставила зелье на земле у края плиты. – И в дар предлагаю вино Гуннледа. Ты меня выслушаешь?
Кончики корней поползли по миске и впитали смесь вина и трав. Гомункул затрещал и покачнулся на своих носилках.

Говори. 

– Ты чувствуешь перемены земли сквозь корни и деревья, брёвна и камни. Ты чувствуешь ветер на бесчисленных листьях и купаешься в дожде на бесчисленных ветках. Ты знаешь, что время Дракона близко. Это человеческое дитя… – Халла положила безвольную руку Дисы на землю, где её погладили тонкие корни. – Дочь Ворона. О ней говорится в пророчестве. Она День, что перетекает в Ночь. Но она ранена, великий веттир , смертельно ранена. Такое лечение мне не под силу. Ты можешь спасти её?
Последовала долгая тишина, разбавленная скрипом, вдохами и шорохом невидимых веток. Гомункул качался, будто его качал призрачный ветер. Когда он наконец заговорил, в его шелестящем голосе слышался треск осени и надвигающихся морозов.

Мы способны вылечить любые недуги,
Дитя троллей Мюрквида;
И мы хорошо помним древний договор
Между духами древа и камня.

Но от тебя несёт вонью падали,
И в корне её – вечная ненависть;
Слишком долго была ты в тени Волка,
Которого вскоре усмирят.

Халла понимала нежелание веттира . Вражда между народом Гримнира и духами Мидгарда идёт уже слишком давно; скрелинги  не чтили древние законы, не следовали древним требованиям. Люди могли списать это на незнание. А проклятые сыны Локи – нет.
– Она не имеет отношения к вражде, великий веттир , – сказала Халла. – Она не таит зла на ваш народ. Но важнее то, что после её смерти падём мы все. Топоры восхваляющих крест дойдут до всех корней и луковиц Древнего мира.

Ветки сгорят, сгорят и корни,
Даже камни превратятся в пепел;
Не горит лишь веретено судьбы,
Что крутят руки Урдов.

Даже среди веттиров  всё было предсказано; каждую жизнь распределили норны, загадочные сёстры, что живут у корней Иггдрасиля; каждый триумф и каждое поражение было соткано ещё при рождении. Они знали больше, чем все в девяти мирах, даже Всеотец.

Загляни в свои нити, дочь Ярнвидьи,
Ты сама полна упрёков;
Грязь скрелинга испортила тебе зрение и слух,
Скрыла приближение погибели.

За заборами этого Мидгарда
Идёт тот, кто хочет забрать долг;
Серый Странник, древний чародей,
Чей глаз посчитал тебя врагом.

Такое открытие веттира  поразило Халлу. Серый Странник – одно из тысяч имён Всеотца, его облик, когда он спускается в мир смертных, – идёт сюда , за ней?
– Но это невозможно, – сказала Халла. Её мутные глаза сузились. – Уже нет.
Она считала, что все началось с Пригвождённого Бога; божественное стало телесным, его приход, смерть и конечное влияние на Мидгард изменили старый порядок вещей. Поэтому пророчество было таким важным: господство Пригвождённого Бога душило мир, становилось перевязью на шее Мидгарда. Его воздействие уже дало плоды: магия, пропитавшая Древний мир, почти умерла; даже Дорога Пепла, те точки, где ветки Иггдрасиля пронзали завесу между мирами, засохли и умерли. Без этих двух сил, без Дороги Пепла и магии, которая её питала, так называемые ложные боги больше не могли ходить по земле. Именно это имел в виду Гримнир, когда назвал Мидгард миром Пригвожденного Бога.
А что ещё хуже – Халла знала, что смерть магии означала для тех существ, которые жили только благодаря ей: такие существа, как она, Гримнир или даже этот веттир  – существа, которые не прислушались к предвестникам рока и сбежали из Мидгарда, – были обречены существовать в тени. Они уменьшатся и станут просто насмешкой над прежней жизнью, пока их не поглотят безумие и вечная смерть. Или до тех пор, пока не сбудется пророчество и не наступит Рагнарёк и конец мира.
– Старые пути закрыты, – пробормотала она. – Даже для Серого Странника.
Старуха заморгала, а её брови хмуро и настороженно свелись.
– Если только… – сказала она, облизывая губы; её грудь сжала ледяная рука. – Если только он не выбрал себе сосуд для хамингьи ?
Большинство людей переводили слово хамингья  как удача . Но Халла знала, что всё не так просто. Это та часть личности, что включает в себя остроумие, меткость, врождённые навыки и силу; отдельная сущность, что живёт после смерти до тех пор, пока не родится достойный потомок с тем же именем или другой крови, которому была уготована слава. Хамингья  была у всех – даже у владыки Асгарда. Если Всеотец избрал смертного, кому отдаст её, это самый великий дар, а ещё повод для беспокойства. Хамингья  дарует своему носителю силы Всеотца; власть, которую тот может использовать, чтобы вмешаться в людские дела, руководить и формировать будущее Севера или же просто свести старые счёты.
«И если он идёт за мной , – подумала Халла, – я ставлю на последнее ». Она снова задрожала, но взяла себя в руки.
– Я знаю, какая мне уготована судьба, – сказала она. – Так было всегда: мой народ вышел из чресл Имира, Первородного, первого и величайшего ледяного великана, убитого Одином и его братьями. Камни под нашими ногами – это кости моих могущественных предков:

Из плоти Имира сотворили землю,
А океан – из его крови;
Из костей его – холмы, а из волос – деревья,
А череп его – небеса над головой.

Богов Мидгарда сотворили из бровей его,
А потом – род человеческий;
Из мозга его появились зловещие тучи,
Что плывут по небу.

– Я видела век богов, век героев и мифов. Эти дни утекли. Несмотря на твою ненависть к скрелингам , именно их магия сохранила древний порядок в этом уголке Мидгарда. Жертва Радболга, сына Кьялланди, колдовство его старшего брата, Гифа, быстрый клинок Гримнира, сына Балегира, сотворил рай для нас, великий веттир . Но даже эта магия не удержит Пригвождённого Бога навечно. Это дни пророчества, Фимбулвинтер и дикого холода до пожирающего мир пламени Рагнарёка. Если мой конец вплетён в полотно мира и мой народ осудит меня, так подари мне последнее одолжение: помоги ей, если сможешь, – сказала Халла. – Она День, что перетекает в Ночь. Позволь ей жить, чтобы она исполнила обещание нашего народа, нанесла последний удар до конца света.
Гомункул затрясся, дрожа ветками.
Но в ответ сотни корней стянули руку Дисы. Как змеи, они поползли по краю каменной плиты, чтобы обернуться вокруг её торса и ног. Гомункул парил над ней, а затем медленно распался, и корни, что создали его, опустились и обвились вокруг разбитого черепа Дисы. Подвал залил зловещий зелёный свет; от формы с корнями исходил странный запах – жимолости и свежевспаханной земли, влажной травы и гиацинта. Глубоко под землей пробежала дрожь, слабое колебание, которое коснулось даже глубоких корней Иггдрасиля…
Халла села на корточки. Гримнир был прав, когда сказал, что упустил кого-то. Это правда… но он неверно определил источник.
Идёт Серый Странник. 
Халла закрыла глаза. И в этом магическом месте она приготовилась биться с избранным воплощением бога.

8

Скара, провинция на западе Гётландии, Швеция 

Мужчина с блеклыми глазами плёлся по нефу собора Скары, а за ним шли мёртвые.
Их никто не видел. Ни бледного света, проникающего с верхней кладовой, ни мерцающего сияния огромных канделябров. Даже для самого мужчины они казались едва уловимыми тенями, рябью тьмы, видимой лишь краем глаза. Но он знал, что они есть, хоть эти мрачные призраки и были прозрачнее дыма, вьющегося из медных курильниц, и пара от каждого вдоха. Пылинки и блики света отмечали их суровые взгляды. И мужчина даже не дрогнул. Ведь если ему не хватит мужества встретиться лицом к лицу со своими жертвами – всеми полузабытыми мужчинами, женщинами и детьми, которых он предал мечу в Константинополе во время долгого и бесплодного пути в Иерусалим, – то они могут забрать его себе.
Мужчина задрожал; несмотря на холод, на нём были лишь изъеденные молью штаны, не подпоясанные и не застёгнутые. На его плечах лежали волосы цвета молока, обрамляющие лицо, обладавшее таким же надменным величием, что и бюст Цезаря, – широкий лоб, соколиный нос и сильный гладкий подбородок, и все было холодной и безжизненной, как каррарский мрамор, плотью. Лишь в его бесцветных глазах горела жизнь, лихорадочная и яркая; они ловили и отражали красноватый отблеск пламени свечи.
Если его лицо было работой скульптора, то полотно его тела являлось совсем иной ветвью искусства, на которой писали историю войны: пурпурные косы, красные вмятины и бледные впадины шрамов, потертая оболочка, созданная клинками, копьями, хлыстами и углями.
Мужчина ковылял дальше. Меч без ножен в его кулаке царапал каменные плиты под ногами, пока он шёл от одной колонны к другой. Каменные стены собора покрывал иней. Внутри пустовали скамьи из тёмного полированного дерева. И всё же большое открытое пространство заполнял звук – из невидимых глоток рвался хорал. Мужчина не понимал слова, но жуткое эхо доказывало, что он находится в присутствии Всевышнего.
Там, в тени большого алтаря, сгорбился человек на коленях. В вертикальном положении его удерживали только руки, лежащие на рукояти меча.
– Почему? – прохрипел он, поднимая лицо к алтарю. – Почему, Отец наш небесный, ты послал эти лихорадки, чтобы мучить меня? Разве я не раскаялся? Разве не страдал за грехи свои? Разве не делал всё, что ты просил меня, Господи? Разве не принял крест? Тогда за что? За что ты отвернулся от меня?
Подбородок мужчины коснулся груди, глаза закрылись…
Небеса не ответили, но вокруг него внезапно зашуршали и застонали духи. От их ледяного дыхания задрожало пламя свечей, когда к человеку обратились сотни голосов. Плечи мужчины поникли, он склонил голову набок и прислушался к тому, чего не мог знать. Кто-то пришёл. 
– Не стесняйся, друг мой, – сказал он через какое-то время. – Ты… отец Никулас? Да? – В глубокой тени под аркадой зашевелился размытый силуэт. – Ты пришёл из… – мужчина замолчал, нахмурив брови, пытаясь расслышать мириады голосов, доступные только ему, – …из Лунда. Ты от архиепископа. Пришёл спасти мою душу, да?
В самом деле, вышедший на свет новоприбывший был одет в рясу и накидку священника. Каждое его движение казалось шелестом чёрной шерсти, мягкой словно шёлк и с лисьим мехом по краю; пояс на талии тоже был чёрным, а маленький крестик, покоящийся на груди, сверкал золотом.
– Лорд Конрад, – сказал он, едва поклонившись и приглаживая бороду, чтобы скрыть своё замешательство. – Ваши шпионы правда умны, раз предупреждали о моём визите. Я никому не сообщал…
Человек по имени Конрад с трудом поднялся на ноги. Он повернулся к отцу Никуласу, в уголках бесцветных губ углядывалась улыбка.
– Шпионы? Нет, мои духовные друзья, – сказал он. – Я слышал ваше имя в ветре, в треске льда. Мне говорили: «Идёт Никулас из Лунда и передаст просьбу этого невзрачного идиота, архиепископа». Скажи, он всё так же целует задницу моего брата, короля?
Никулас опешил, но затем уверенно пожал плечами и кивнул.
– Каждый день, лорд.
– Я не лорд, – Конрад снова повернулся к алтарю.
– Как вы сказали, король – ваш брат, лорд. Любое другое обращение будет непочтительным.
– Титул из-за каких-то примесей в крови не имеет никакой силы. Я Конрад Белый, священник. – Конрад повернулся и наставил меч на отца Никуласа; глаза священника округлились. – Я Призрачный волк Скары, и мне не нужны ни знакомства, ни кровь, чтобы забрать своё! – Он смотрел вдоль меча на ошарашенного священника, но потом кончик лезвия дрогнул и упал на плиту. – Но ты не мой враг.
– Верно, лорд.
– Да, – махнул Конрад мечом. Сталь заскрипела о камень, когда лезвие снова протащилось по полу. Он отшатнулся назад, над его бровью выступила испарина. Мёртвые зашуршали и застонали. Они передавали секреты и заговоры, предвещали ещё не случившееся. Конрад покачнулся, сбитый с толку. – Но скоро… ты станешь моим союзником.
– Осторожно, лорд, – сказал отец Никулас, протягивая руку, чтобы не дать бледному мужчине упасть. – Вас лихорадит. Вот. Сядьте, пока я позову ваших слуг. Вам нельзя вставать с постели.
Мёртвые шептали, и Конрад слушал…
– Лорд? Конрад?
– Твоя просьба, – сказал он после паузы.
Отец Никулас мотнул головой.
– Она сейчас не столь важна, лорд. Прошу вас, хотя бы просто сядьте.
Конрад позволил священнику отвести его к ближайшей скамье. Он сел, подрагивая, но сжимая в кулаке меч; Никулас с важным видом расстегнул накидку и набросил ее на нагие плечи мужчины.
– Они сказали, что твой повелитель собирает армию, – сказал Конрад.
Священник уже повернулся и собирался звать на помощь, как вдруг застыл. Он вернулся, чтобы встать лицом к тощему альбиносу, сузив глаза.
– Они? 
– Они сказали, что ливы, Братья меча, просят помощи в крестовом походе против язычников Эстонии, на берегах Балтийского моря. Святой римский отец дал на это благословение Господне. Теперь твой повелитель, святой Андерс Сунесен, архиепископ Лунда и советник моего брата, короля, просит моей поддержки, как и пятьсот моих подчинённых. Я не дам ни того ни другого.
Отец Никулас хмыкнул. Хоть его лоб с печатью мучений и длинная борода и придавали ему солидности, всё же он был лет на двадцать младше Конрада.
– Если бы я знал, что ваши шпионы так точны, я бы сюда не пошёл. Ваш отказ мог бы прийти и почтой, а я бы остался в тепле и сухости Лунда…
– Я же сказал, у меня нет шпионов.
– Тогда как…
Конрад поймал запястье священника железной хваткой и притянул его к себе.
– Так же, как я знаю и то, что у тебя гнедая чалая кобыла с большой мордой, которая скачет всегда с левого копыта; или то, что она была подарком брата матери, который поддержал твоё желание принять священный сан. Так же, как я знаю правду твоего сердца – ты презираешь своего повелителя, потому что он скорее политик, а не посланник Бога. И так же я знаю о том, что он послал тебя сюда, чтобы избавиться – твоя праведность отвращает его, потому что он действительно политик, несмотря на своё притворство. Он… он надеется, что ты оскорбишь меня и я убью тебя и тогда он захватит мои земли…
– Что это за магия, лорд? – Никулас побледнел прямо как Конрад и попытался отстраниться. Но лихорадочный альбинос держал его с силой, которой неоткуда было взяться в его худом теле.
– Мёртвые, – прошипел Конрад. – Мои мёртвые … они ждут за вуалью. Мёртвые Константинополя. Мёртвые христиане, которых убил я сам. Они говорят со мной, священник! Они говорят такое, от чего любой здравый человек сойдёт с ума…
Священник поднял взгляд; он оглядел неф собора глазами, что сияли, словно огонь праведного пыла. Хоть он ничего и не увидел, но не стал сомневаться в словах сломленного лорда Скары.
– И чего хотят эти православные еретики? Возмездия? Это не может быть справедливость, ведь вы имели полное право перед Господом…
– Тихо, – скомандовал Конрад. – Они просят тебя послушать: возможно, с севера подует злой ветер. Он принесёт с собой вонь чумы и смерти. Язычники принесут на юг на своих плечах апокалипсис:

Сколль громко воет на игрушку Двалина.
Оковы разорвутся, и волк вырвется на свободу;
Тёмнорылый пожиратель скакуна, несущего свет.
И в объятиях Венерна земля расколется на части.

Близится конец. Такой, какого мы не знавали со дней Ноя.
– «Но были и лжепророки в народе , – с искренностью процитировал отец Никулас, – как и у вас будут лжеучители, которые введут пагубные ереси и, отвергаясь искупившего их Господа, навлекут сами на себя скорую погибель ». Еретики ошибаются, лорд. Не будет языческого апокалипсиса. Поверьте словам самого святого Петра. Господь наш Всевышний заключил договор.
Конрад ответил практически шёпотом:
– Да, но боги, что были тут раньше, не соглашались на такие сделки:

Волк сразится с Волчицей в тени Ворона;
Век топора и век меча, когда День перейдёт в Ночь.
И сыновья Имира будут плясать, когда Гьяллархорн
Ознаменует гибель народа Пригвождённого Бога.

Я знаю, чему учит Писание, но знаю и то, что это правда! Близится конец.
– И вы думаете, что сможете этому помешать? – Священника угрюмо свел брови. – Ваши слова полны богохульства!
Тогда Конрад рассмеялся; он смеялся до тех пор, пока не зашёлся кашлем.
– Думаешь, я богохульник? – сказал он через какое-то время. – Тогда мои следующие слова окончательно разрушат мою репутацию, священник. Ибо на всей земле лишь два человека могут это остановить. Я – первый. А ты – второй, Никулас из Лунда.
Священник вырвался из хватки Конрада и встал.
– Не нужно снисхождения, лорд ! Вы едва стоите на ногах. Судя по вашему внешнему виду, вы давно отвергли пищу и сон. Как говорил Гален: «Наклонности ума зависят от тела». Вы холерик и сангвиник, лорд, возбуждённый и неустойчивый. В этом мире лишь один Спаситель, наш Христос, и утверждать обратное – богохульство. Позвольте мне позвать на помощь, и я оставлю вас и ваш бред!
Священник повернулся и собрался уйти, но неожиданная тяжесть на левом плече остановила его. Он повернулся и увидел отражение своих испуганных глаз в остром кончике стали.
– Сядь. – Тон Конрада не терпел возражений. – Сядь и слушай, как именно ты поможешь этому богохульству, как ты это называешь.
Отец Никулас открыл было рот, чтобы заспорить, но стальная дипломатия – острие прямо у его горла – прервала его. Священник послушался Конрада.
Альбинос какое-то время молчал. Он сел с мечом в руках, положив его на колени, и задрожал. Никулас наблюдал, как он склонил голову, хоть и непонятно, в раздумьях или в молитве; лицо Конрада закрыли белые волосы.
– Ты помнишь Магнуса Саксонского? – наконец сказал он.
– Нет, лорд. Я был ребёнком, когда он взял крест и ушёл в Утремер.
– Да, я и сам был не старше. Я был его оруженосцем. Мы понесли крест в Хальберштадт в год кончины архиепископа Абсалона.
– Очевидно, вы многое пережили, лорд, – сказал отец Никулас. – Я в этом не сомневаюсь. Но я не понимаю, как…
Конрад постучал по колену священника плоской стороной меча.
– Терпение! Разве это не одна из добродетелей, которой вы учите? Ну так молчите, терпите и слушайте.
Никулас сдержал совсем не христианское ругательство и выпрямился на скамье, сжимая колено побелевшими пальцами. Он ничего не говорил и смотрел перед собой, сосредоточившись на игре пламени свечи и теней, на неясных силуэтах вне поля его зрения. Он смотрел и слушал.
Голос Конрада стал тихим и монотонным:
– Следующим летом мы присоединились к Крестовому походу в Венецию…
На холсте воображения Никуласа возник город грязных каналов и позолоченных куполов, нарисованных словами Конрада. Город гниения и интриг. В водовороте теней он увидел корабли с высокими мачтами, полные воителей Бога в плащах-нарамниках с пришитыми к ним чёрными крестами. Все они были честными мужьями, с глазами, сияющими так же ярко и ясно, как их мечи. А за ними, по широкой площади Сан-Марко, кралась зловещая фигура дожа, фактического короля Венеции – старого, слепого и хитрого как сам змей-искуситель. Он сыпал злобными словами, несущими ложное благочестие, и приковал крестоносцев к своей воле цепями, выкованными из нищеты и долгов. И, несмотря на запрет Папы, коварный дож пробил броню веры, защищавшую крестоносцев, и направил тех против его христианских соперников.
– Вместо того чтобы помогать Иерусалиму, – сказал Конрад, – мы отправились в Константинополь. Я благодарю Бога, что Магнус не узрел вживую мой позор. Он заболел и умер в Андросе, где я стал служить графу Болдуину. Он звал меня своим призраком , ибо я был словно неупокоенная душа, нападающая на живых с желчью и ненавистью. Многое произошло…
Отец Никулас опустил взгляд на рукоять меча Конрада. Пот и застарелые пятна крови обесцветили его шагреневую закрутку, крепко удерживаемую витками потускневшей серебряной проволоки, а навершие в форме жёлудя портили вмятины и царапины. Эти отметины были похожи на руны и рассказывали свою историю, ничем не хуже древней саги. В мерцании свечей на стали священник наблюдал за разрушением древнего города – города циклопических стен и огромных дворцов. Он видел лица, отраженные в лезвии меча, – рычащие, кричащие, молодые, старые, мужские, женские; он видел детей, съежившихся от хаоса войны, освещенных сиянием греческого огня. И он видел седобородого одноглазого старика, одетого в выцветшие одежды варяга. Руки альбиноса, измазанные в крови, обрабатывали раны старика, хотя не было на свете ни пиявки, ни лекаря, что могли бы ему помочь. Руки убийцы сложились в молитве. Запинаясь, старик заговорил…
– Он будто бредил, – продолжал Конрад, поглаживая меч так, как гладят кошку, пока вспоминал прошлое. – Рассказывал о святом по имени Теодор, чей меч пропал на земле предков.
– Святой Теодор?
– Так ты о нём слышал?
Отец Никулас наклонился вперёд; он сжал свой крест двумя руками, поднёс к губам и поцеловал.
– Христианский солдат Рима во времена великого Константина. Он поклялся Богу убить дракона, который терзал Вифинию, пожирая целые деревни и воруя золото и женщин. Он последовал за змеем на север, в леса Германии и за её пределы. Никто теперь не знает, где блаженный Теодор настиг свою добычу, было то в болотах Ютландии или в скрежещущем льду гор Кьолен, но говорят, что их битва длилась год и один день. И когда святой Теодор одержал победу, смерть змея потрясла землю.
– А сам святой?
– Убит, насколько я помню, – ответил священник, – сломлен агонией дракона. Считается, что его кости – как и меч, освящённый кровью Христа, – по сей день лежат среди останков чудища, где бы они ни были.
– Старик знал.
– Старик знал, что умирает, лорд, – Никулас встал и начал шагать по маленькому кругу, зажав руки за спиной. Его ряса шелестела на каждом повороте. – Вы сами сказали: он бредил. Предсмертная болтовня старого еретика. Если вы хотите остановить так называемый языческий апокалипсис… что ж, можете с таким же успехом искать Истинный Крест или копьё Лонгина. Меч святого Теодора потерян. Он…
Но Конрад оборвал его:
– Он на земле Вороньих гётов, на северно-западном берегу озера Венерн. – Призрачный волк Скары встал и подошёл к молодому священнику. – Говорят, это земля язычников, последний бастион старых обычаев.
Конрад похлопал Никуласа по плечу и притянул к себе, соблазнительно зашептав:
– Именно так ты и станешь моим союзником: ты и я, мы обыщем землю Вороньих гётов, выжжем их ересь из этого мира и заберём меч святого Теодора. После этого мы присоединимся к моему брату, королю Дании, когда его поход против Эстонии будет в самом разгаре. Только представь: отец Никулас, солдат Христа, даже в тени недостойного повелителя, архиепископа, пошёл вперёд, чтобы даровать своим союзникам великое благо! Разве не станет меч святого Теодора величайшим символом во главе армии крестоносцев? Разве тогда эта армия не победит?
Отец Никулас сдержал язвительную ремарку. В самом деле, он не видел изъяна в логике Конрада. Никулас был честолюбив, хотя и позволял любви ко Христу и благу церкви руководить им, а не низменному стремлению к мирской власти и множеству грехов, что покупаются этой властью. Это  он оставил архиепископу Сунесену. Но если у него будет меч, помазанный кровью Спасителя человечества… как далеко он зайдёт? Предаст ли он своего архиепископа? Наверняка. Но предаст ли он своего короля?
– Армия под эгидой Бога, защищенная одним из его святых, была бы неукротимой, – тихо сказал он. – Но мы должны нанести быстрый удар, пока ваш брат, король, не примет ваш отказ за акт предательства. Нужно скорее послать шпионов и снабдить их деньгами и благоразумием. И нельзя мешкать. От этого зависят наши жизни, если не души.
Лицо лорда Скары было бледным и влажным; всё его тощее тело затряслось в новом приступе.
– У меня пятьсот солдат и ещё больше присягнувших, с Рождества под моё знамя встали семьсот двадцать девять человек. И мои шпионы уже вернулись. Нам нужно место под названием Храфнхауг, Вороний холм. Мне не хватает только благословения священника. Поэтому я спрашиваю вас, отец Никулас из Лунда, поможете ли вы мне? Понесёте ли свет Христа в последний тёмный уголок Швеции?
Взгляд священника уловил какое-то движение. В полумраке собора – за лучами бледного зимнего света, проникающего с верхнего этажа церкви, вдали от сияния сотен свечей – отец Никулас почувствовал призрачное присутствие. Их было множество – беспокойные мертвецы, возглавляемые фигурой старика, сгорбленного и скрюченного, одетого в выцветший варяжский плащ. Единственный глаз поблескивал из-под полей широкополой шляпы.
Они ждали.
Они ждали его.
И хоть отец Никулас содрогался от мысли вступить в их ряды, он не колебался. Он был солдатом Христа, преданным и верным. Он перекрестился дрожащей рукой, и это и стало ответом.
In Nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. 

9

Тьма, через которую просачивались полосы зелёного света, а потом… голоса, далёкие и приглушённые, будто доносившиеся из-под земли, – один грубый и скрипучий, а второй мягкий и бархатный: 
– Нар! Много эти корни понимают! – говорит грубый голос. Откуда-то из небесной выси появляется имя, мельтешит на краю её сознания, но исчезает до того, как она успевает его понять. Сквозь тьму просачиваются гнев; ненависть и отвращение, которые длятся уже целую вечность. 
– Веттиры не врут, – шипит мягкий голос. « Халла, – подсказывает зелёный, дрожащий водоворот вокруг неё . – Её зовут Халла». – Наверное, он уже здесь, в Мидгарде. 
– Так найди его! Если какой-то смертный носит удачу одноглазого, его должно быть легко отыскать. 
Мягкий голос, гладкий и холодный как первый снег, ругается на неизвестном ей языке. А потом: 
– Это невозможно, если он не хочет быть найденным. Думаю, его послали остановить то, что ты задумал. Защитить пророчество. Ты притянешь его… 
– Ну так пусть приходит! – грубый голос смеётся, и водоворот трясётся от едва сдерживаемой злости. – Даже если он бог, я отправлю его обратно в Асгард по кускам. Этот дракон мой! 
Дракон. Тот дракон. Кости дракона… 
Тьма шелестит; из-под вуали льётся тусклый свет – зелёный и золотой, красный как пламя; в нём она видит фигуру. Та имеет человеческую форму, хоть и сгорбленную и такую же искривлённую, как посох, на который опирается. Из-под полей шляпы поблескивает один злобный глаз. 
Но это не бог. 
Её голос нарушает тишину: 
– Что за дракон? 
Незнакомец улыбается. 

Из великих глубин, из вод поднимается курган, 
Каменный зал Арана, где обитает 
Отродье Ёрмунганда, Злостный Враг, 
И гремят его жуткие кости, и предвещают конец. 

И со звуком, похожим на хруст костей, плащ незнакомца поднимается словно от горячего дуновения ветра. А под ним лишь тьма. И эта тьма растёт, распространяется, превращается в чудовищные крылья, перекрывающие бледный свет между мирами. Эта тьма ползёт как змея. Она лишает дыхания сам воздух; она убивает живых чумой, от которой гниёт кровь в жилах. Она сокрушает и разрушает. 
Она не бежит, когда тьма поглощает её. И в этих отвратительных объятиях она открывает рот, чтобы выругаться… 

Диса не закричала и не вздрогнула, она не вскочила и не металась от этого сна. Нет, она просто открыла глаза. Девушка знала, где находилась; балки над головой, меха под ней, запахи смазанного железа и ржавчины, ладана и застарелой крови, дым, вьющийся в лучах серого дневного света, падающего из окон, – всё это было ей знакомо. Дом Человека в плаще . Поэтому она не удивилась, когда повернула голову и увидела Халлу, сидящую со скрещенными ногами, на коленях у неё лежала кольчуга, а рядом стояло деревянное ведро с инструментами и металлом.
Диса потянулась до хруста костей и скрипа сухожилий.
– Мне снился сон, – сказала она. – Я умерла и отправилась в землю, но не моё тело. А просто… я . Земля была похожа на воду, и я в ней плавала. Всё глубже и глубже. До тех пор, пока не услышала пение корней деревьев. Они рассказывали мне сказки. Про драконов…
– Хороший сон, – кивнула Халла, сразу же переводя взгляд на девушку.
– Сколько я лежала?
Троллиха отложила инструмент, которым убирала звенья с подола кольчуги.
– Девять дней, – ответила Халла.
– Девять! Имир меня подери! – сказала Диса. – Никто из Храфнхауга за мной не приходил?
Халла покачала головой. Она не встала, чтобы проверить травмы Дисы; вообще-то, девушка вскоре осознала, что у неё их и не было – лицо и голова не болели, нос и щёки не раздулись, дышать было легко.
– Что ты помнишь? – спросила Халла.
– Я помню… – нахмурилась Диса. – Я помню, что сама виновата. Я почти его задела, но отвлеклась, потеряла бдительность, и он проломил мне череп.
Она потрогала висок у линии роста волос и почувствовала… ничего. Ни шишки, ни открытой раны. Ни ушиба, ни синяка. Она должна была представлять собой кучку болезненных мышц, её череп должен гореть, а лёгкие ловить воздух так, словно она была умирающей рыбой на суше. Но всё было хорошо… лучше, чем в течение многих дней.
– Или это мне тоже приснилось?
– Всё правда. – Халла снова взялась за кольчугу. Он использовала шило и клещи, чтобы снимать кольца с подола. Они медленно с металлическим звоном отправлялись в ведро. – Этот идиот чуть не отправил тебя в другой мир.
– Напомни мне как-нибудь отплатить ему тем же, – в шутку ответила Диса. – Где он?
– Ушёл охотиться, – махнула Халла рукой с шилом. – Расскажи мне про ваш уговор.
Диса перекатилась на бок, подтянув ноги, и приподнялась на локте, подперев голову правой рукой. Другой рукой она попыталась распутать бусины и амулеты в волосах. Она рассказала Халле о Флоки, сыне ярла, которого знала с детства; рассказала о ссоре между отцом и сыном, об отъезде Флоки из Храфнхауга и отчаянном желании Хределя вернуть сына.
– Хоть он и вонючая задница, ещё и полный придурок, Хредель был верен Человеку в плаще. Ему не так уж и сложно выполнить эту просьбу. Но он принял решение. Он поможет, но только если я пролью его кровь, – Диса нахмурила брови и пробормотала: – И это сложнее, чем я представляла.
– Потому что ты без конца мечешься, как червь на крючке, – сказала Халла. Она раскрыла кольцо, вытащила его и бросила в ведро. Звяк . – Ты ведёшься на его издёвки, позволяешь гневу собой завладеть и выставляешь свою неопытность на всеобщее обозрение. – Звяк . – Подумай, дитя. Неужели у твоего ярла мало людей? Более чем достаточно, чтобы вернуть сына? Ну а как же иначе? – Звяк . – Это проверка твоей верности, чтобы узнать, на что ты пойдёшь ради него. Увидеть, чем ты готова рисковать. – Звяк . – Гримнир не идиот. Он знает, что задумал твой ярл со всеми этими угрозами и проверками верности Человеку в плаще. – Звяк . – То, что кажется тебе пустяком, разумной просьбой, уравновешенной пожизненной верностью, – не что иное, как попытка нарушить древний договор, который ограничивает власть ярла. – Звяк . – А ты оказалась в самом эпицентре и мечешься туда-сюда, будто всё понимаешь.
Между ними повисла долгая тишина. Диса снова легла и закрыла глаза. Ей опять захотелось послушать призрачное пение деревьев, мелодии корней и древесины, дрожание веток и листвы, биение ядра и шелест коры. Но вместо этого она слышала лишь стук холодного дождя, шелест ветра и далёкий грохот грома в северных горах.
– Значит, я всего лишь пешка? – наконец спросила Диса. – Бесполезная фигура в их игре?
– Выбирать тебе, – пожала плечами Халла.
– Выбирать? – Щёки Дисы запылали от зарождающегося гнева. – Разве я могу? Если я не уговорю Гримнира помочь, Флоки может умереть или и того хуже. А если я не послушаюсь ярла и дам Флоки самому прокладывать свой путь, то могу потерять всё, если Хредель решит пойти против Человека в плаще.
Звяк .
– Это их игра, дитя. А какая твоя?
– Моя?
– Да. – Звяк . – Твоя. Ты можешь быть пешкой в их игре или королевой – в своей. Осталось лишь решить, по каким правилам ты играешь, если они вообще есть, и что ставишь на кон.
Диса замешкалась.
– Я… я хочу стать девой щита. Вот что у меня на кону.
– Хорошо, – ответила Халла. Она отложила инструменты в сторону, взяла тряпку и потёрла подол кольчуги, нащупывая острые края на металле. Найдя один, Халла достала из ведра железный рашпиль и подпилила. – И как тебе этого добиться? Выполняя требования ярла? Победив Гримнира? Бездумно нападая на него при каждом случае в надежде пролить его кровь?
– Я хочу научиться у него воевать, – сказала Диса. – И я научусь этому быстрее, если не буду постоянно пытаться выпрыгнуть на него из-за угла. Но Флоки…
– Тебе нравится этот парень?
Диса кивнула.
– И ты хочешь, чтобы он преуспел, стал самостоятельным и заслужил славу и уважение в Вороньих гётах?
– Да.
– Тогда его нужно оставить в покое. Нельзя сделать сталь, если вынуть железо из огня. Пламя должно поглотить его, и тогда железо либо закалится, либо сломается. Никто не уйдёт из этого мира живым и невредимым. Думаю, твой Хредель забыл об этом. – Халла подняла кольчугу. Теперь она была скорее по бёдра, чем по колено – нагрудник, а не кольчуга, – кольца из тёмного железа чередовались с кольцами из меди и серебра. Троллиха кивнула.
– С чего мне начать? – сказала Диса. – Вряд ли Человек в плаще обрадуется тому, что я хожу за ним по пятам.
– Делай то же, что и сейчас, дитя, но хитрее. – Халла кинула ей нагрудник. – Защищайся. Привыкни к весу и ощущению железа. – Она махнула в сторону зала, который был завален сокровищами и оружием. – Перерой тут всё и найди себе гамбезон, шлем, поножи, щит… что угодно, чтобы сразиться с Гримниром без риска умереть. Ещё найди топор и копьё. А потом вперёд, пытайся, пролей свою кровь, но сначала следи за тем, как он движется, как нападает, как бросает тебе вызов. Пойми, зачем  он это делает. Подражай ему. Стань им.
– Сделать игру своей, – сказала Диса, когда новая цель загорелась в её глазах. – Стать ферзем, а не пешкой.

Гримнир вернулся в дом на закате. Он осторожно вышел из густых сумерек леса на открытую местность только после того, как убедился, что за ним никто не следит. Весь день после предупреждений Халлы об этом треклятом Сером Страннике ему казалось, что за ним пристально наблюдают – мурашки на теле, мимолетное движение где-то на краю зрения. Этого хватило, чтобы он возвращался с охоты через болото, расставляя ловушки на своем пути. Теперь все его ботинки были в грязи, а конечности – в слизи и крови. На угрюмый лоб падали влажные от пота волосы. На плечах он нёс выпотрошенную тушу оленя так, будто та была пушинкой. Одной рукой он держал тощего зверя за ногу, а в другой сжимал охотничий нож.
Гримнир дошёл до лестницы и повернулся туда, откуда пришёл; его ноздри раздулись, когда он вдохнул. Здоровый глаз засиял в темноте как уголь, когда проверил окрестности.
«Нар! Только взгляни на себя!  – зарычал про себя Гримнир. – Дрожишь от теней, прямо как тот старый дурак, который тебя воспитал! Гиф бы над тобой посмеялся! » Он громко сплюнул. А затем, перестав осторожничать, поднялся по лестнице походкой короля всего мира. Гримнир добрался до верха и увидел, что двери в дом приоткрыты. Оттуда сочился свет, разрезая сгущающуюся тьму широкой оранжевой полосой. Он чувствовал дым своего очага, тепло и древнюю вонь закопчённых балок.
И ещё услышал прерывистый бум , как будто о деревянный столб ударилась палка.
Нахмурившись, он подошёл боком и толкнул дверь ботинком. Петли протестующе завизжали. Гримнир переступил с ноги на ногу. Однако то, что он увидел, заставило нахмуриться ещё сильнее.
Халла сидела в стороне, держа на коленях шлем из почерневшего железа, а у локтя – ведро с инструментами. Она чинила кожаную подкладку там, где та соединялась с драпировкой кольчуги у воротника. Гримнир узнал ее по инкрустированному серебром щитку – он забрал эту кольчугу у мёртвого норвежского принца, который был едва старше девчонки.
Гримнир увидел, как брови Халлы изогнулись – знак того, что она его заметила. Старуха с излишней выразительностью перевела взгляд с него на девушку. Диса стояла спиной к двери, её внимание было приковано к столбу напротив. На него Халла повесила три железных кольца на гвоздях. Первое висело на высоте лица крупного мужчины, на добрых двенадцать дюймов выше макушки самой Дисы; второе – на уровне сердца, а третье – на уровне живота или паха.
Теперь девушка была одета в добротную кольчугу поверх гамбезона из обитой кожи, доходившего до середины бедра; ниже защищал кожаный же фартук, покрытый бронзовой чешуей, а голени между коленом и сапогами она обмотала старыми ремнями с украшениями из чеканной меди и бронзы. Волосы были зачёсаны назад и собраны под толстой шерстяной шапкой. Диса держала щит в левой руке, а правой балансировала копьём с тупым наконечником – его древко было обрезано так, что оно было едва ли с Гримнира.
Пока он наблюдал, Диса присела на корточки и нацелилась на железные кольца. Она сделала ложный выпад в сторону среднего кольца ободком щита – стукнув по деревянному шесту с глухим треском – и нанесла удар в самое верхнее кольцо. Бум . Она попятилась, выпрямилась, обернулась через плечо и повторила движение. Бум .
Гримнир хмыкнул и отбросил тушу оленя в сторону. Повернувшись, вышел обратно в холодную ночь и снял грязные сапоги, пояс, доспехи и килт; вскоре он был обнажен, если не считать набедренной повязки. Гримнир разбил тонкую ледяную корку, покрывавшую поверхность дождевой воды в бочке, и взял кожаное ведро, чтобы набрать и смыть грязь и кровь с рук, лица и волос.
Бум .
Он услышал, как Халла встала и принялась рыться в куче монет и снаряжения. Несколько минут спустя троллиха принесла ему свежую тунику, брюки, сапоги на толстой подошве и кожаный плащ без рукавов, застегивающийся на груди, – бригандину, богато расшитую и укрепленную кольцами из бронзы и железа. Гримнир вытерся туникой, а потом отбросил её в сторону, не обращая внимания на презрительное фырканье Халлы. Остальное он быстро надел. Гримнир оставил плащ расстегнутым, закрепив поясом и повернув рукоять ножа так, чтобы тот был в пределах лёгкой досягаемости.
Бум. 
Халла подняла тушу оленя так же легко, как и он. Она снимет с неё шкуру, разделает и отделит от костей, а потом засолит и повесит в коптильне в задней части дома. Желудок Гримнира заурчал, когда он подумал о вкусном рагу, которое троллиха приготовит из костей оленя, богатых костным мозгом.
– Что это с ней? – махнул Гримнир своим острым подбородком в сторону Дисы.
– Она узрела свет.
– Видимо, пробитый череп пошёл этой мерзавке на пользу, – фыркнул Гримнир.
Халла смолчала. Она бросила на Гримнира испепеляющий взгляд, а потом повернулась и зашагала в дом. Всё ещё посмеиваясь, он пошёл за троллихой.
Диса едва ли взглянула в его сторону, когда он прошёл мимо и сел на своё любимое место. Она надела шлем, который чинила Халла, туго затянула ремешок на подбородке и повертела головой из стороны в сторону, а потом сверху вниз, чтобы оценить удобство. Успокоившись, она снова приняла боевую стойку. Диса сделала ложный выпад копьём, а затем ударила ободом щита по самому высокому кольцу.
Гримнир наблюдал за ней с мрачным задором, пока та повторяла этот выпад. Наконец она выпрямилась и повернулась к нему, раздражённо вздохнув.
– Что?
– Ты дерёшься как они , – Гримнир махнул головой в сторону Храфнхауга.
– Я и есть они, – нахмурилась Диса.
– Нет, идиотка! – ткнул он в неё чёрным пальцем. – Забудь, чему тебя учила эта старая карга! Ты для этого слишком мелкая. Щит? Ха! Да любой мужик пройдёт по тебе и не заметит. Будь волком, что крадётся по краю поля, или стань трупом. – Гримнир пожал плечами и откинулся на спинку стула. – Решать тебе.
Диса немного постояла, склонив голову от веских слов Гримнира. Наконец она подняла взгляд:
– Покажи мне.
Губы сына Балегира растянулись в неровной желтой улыбке.

Следующим утром ещё до рассвета Гримнир вытащил Дису из постели с дракой и проклятиями. Он абсолютно не слушал её жалобы, пока заставлял её растягиваться, чтобы подготовить мышцы и сухожилия к дневным тренировкам.
– Ты побежишь, птичка, – пробормотал он. – По холмам, в долину, а затем обратно. И я буду бежать за тобой с плетью, если понадобится. Беги, пока пот не превратится в кровь! Пока лёгкие не загорятся, а ноги не треснут!
Но когда она кивнула, мужественно смолчав, и приготовилась бежать, Гримнир ткнул пальцем ей в живот.
– Разве мы сражаемся в обычной одежде, мерзавка?
– Я думала… – выдавила Диса, – мы просто бегаем.
– Ты хочешь научиться искусству войны каунаров ? Вот первый урок: мы живём битвой. Нас ненавидят, и мы ненавидим в ответ, поэтому каждый проклятый вдох сулит смерть. Старый Гиф научил нас биться до конца. Мы так живём, в доспехах! – Гримнир ударил по своей груди в бригандине. – Это железное одеяло греет нас ночью и укроет наши разрезанные трупы. Если пойдёшь по нужде, птичка, иди в доспехах! Принеси их – как и оружие! – и хватит уже ныть!
Диса послушалась. И они побежали. Гримнир гнал её в мучительном темпе через лес к границе своих земель, затем вдоль горных хребтов к мысу с видом на темные воды Скервика, затем вниз по крутому, усеянному камнями склону к берегу озера. Оттуда они побежали вдоль берега, пока не добрались до небольшого ручья, что осушал болото. Карабкаясь по скалам и через узкие расщелины, через островки торфа и через неглубокие озера с чёрной водой, они снова вернулись к дому.
Под конец Диса едва могла дышать. Некоторое время она лежала на спине, хватая ртом воздух как рыба; её грудь горела. Каждый сустав в теле болел, спазмы скручивали внутренности и заставляли перевернуться на другой бок и захрипеть. Она попыталась сплюнуть, прочистить горло, но язык был похож на полоску высохшей кожи.
Но Гримнир не дал ей долго отдыхать. Используя ту же тактику – пинки ботинком и бесконечные проклятия, – он втолкнул её в дом, где их ждала Халла с флягой воды и утренним перекусом.
– Я не голодна, – пробормотала Диса, глотая воду. Однако троллиха была непреклонна и заставила девушку съесть несколько ломтиков копчёной оленины и сытного хлеба, испеченного с семенами, орехами и сухофруктами. Наконец, Халла налила ей порцию Мйода , того крепкого, настоянного на травах напитка, который вызывал у неё рвотные позывы, но вскоре превратился в горячее яростное жжение, придававшее силу её конечностям.
И та ей понадобилась, потому что остаток дня Гримнир – в том же неподражаемом стиле – учил её тонкостям владения охотничьим ножом, франкским топором, коротким копьем и щитом. А также сыпал советами.
– Порежь ножом бедро любого сукина сына прямо у паха, и, если попадёшь, он не продержится и десятка ударов сердца.
– А если я промахнусь?
– Ха! Нацелься на драгоценности какого-нибудь засранца, а он нацелится на твою голову! Так что не промазывай, птичка!
До заката они вернулись в дом, где Халла снова приготовила еду – мясные пироги, приправленные тмином и чесноком, тушеную свинину или оленину с морковью, грибами, луком и капустой; Гримнир любил и более простые блюда, например, жареное мясо, фасоль и чёрствый ячменный хлеб, или багги , густую кашу из ячменя и потроха с петрушкой и луком. После еды Гримнир открыл эль и развлекал Дису и Халлу историями, пока те чинили доспехи или оружие.
Это стало ежедневной рутиной: бег и сражение. Когда заканчивалось мясо, они охотились, используя те же навыки и убивая оленей, как человека; Гримнир научил девушку правильно сидеть в засаде – сильно и быстро бить, чтобы покалечить врага и потом делать всё, что захочется. Она научилась азам стрельбы из лука; сам Гримнир научился этому во времена пребывания на Востоке с Гифом, братом его матери. Диса была неидеальным стрелком, но целилась достаточно хорошо, чтобы хотя бы задевать мишень.
– Так можно заставить отбросов пригнуться, – пробурчал Гримнир, когда одна из её стрел попала чуть выше цели.
По вечерам она смотрела в огонь и слушала, как Гримнир вяжет нити длинного гобелена своей жизни. Она узнала, как он оказался в битве на Клуан Тарб в Дублине около двухсот лет назад; как охотился на полудана Бьярки от скрипучих льдов далекого Севера до чудесных долин и виноградников франков.
– Я преследовал этого жалкого подонка почти пятьсот лет! Фо!  Всегда на шаг позади. Потом лет пятьдесят или около того я вообще ничего о нём не слышал, пока какой-то дан-христианин и его подкидыш не навели меня на его след.
Гримнир рассказал Дисе, как он взял заложницу-христианку в зеландской пещере в Дании, прошел по опасным ветвям Иггдрасиля, чтобы добраться до Англии, и выторговал у лорда ландветтира  разрушение стен Бадона за эту заложницу. Затем он замолчал, чтобы осушить рог эля.
– Значит, ты нашёл эту любительницу псалмов в пещере, – сказала Диса. – Как её звали?
– Этайн, – пробормотала Халла. Мутные глаза троллихи заблестели озорством.
– Так, ты нашёл эту Этайн в пещере, схватил её и потащил за собой… потому что она знала местные земли и говорила по-английски?
Гримнир опустил пустой рог и вытер пену с губ. Его ноздри раздулись.
– К чему ты клонишь, птичка?
Диса махнула рукой, надеясь избежать гнева Гримнира.
– Не злись. Я просто хочу всё понять.
– Она знала эти поганые земли! – Гримнир подчеркивал каждый слог коротким, яростным ударом костяшек пальцев по деревянному подлокотнику своего стула. – Говорила на этом поганом языке! Что из этого ты не можешь понять пустым пространством между ушей?
Диса рискнула искоса взглянуть на Халлу в поисках поддержки. Однако троллиха не оправдала надежд; её изборожденное морщинами лицо оставалось бесстрастным, пока она вела иглой по подолу туники.
– Ну, – Диса облизала губы и тяжело сглотнула, – если честно, ничего. Ты говоришь, что эта Этайн была нужна тебе, но всё же ты достаточно хорошо говоришь на их языке. Ты мог там сориентироваться и открутить голову первому попавшемуся норвежцу, чтобы все разузнать. И всё же ты забрал какую-то коленопреклоненную девку из пещеры и потащил с собой по ветвям Иггдрасиля… просто так?
На этом единственный глаз Гримнира заполыхал огнём.
– Просто так, да? Какая же ты идиотка, птичка. Просто так? По той же причине я вытащил тебя, мерзавку, из грязи! Почему решил – против своего желания, прошу заметить, – научить тебя искусству войны каунаров !
– И по какой же?
Гримнир наклонился вперёд. Тень и свет от тлеющих углей придавали его острому волчьему лицу довольно зловещий оттенок. Он медленно произнёс каждое слово своего ответа, оскалив зазубренные жёлтые клыки.
– Потому что могу!
В этот момент напряжение в воздухе казалось смертельным, словно вокруг горла Дисы стянулась верёвка. Было разумнее просто держать рот на замке, принять ответ Гримнира молчаливым кивком и оставить все как есть. Но она не могла отрицать невысказанную насмешку в его резком голосе – он бросал ей вызов. Диса облизнула губы. К Хель благоразумие! Но как только она поднялась, чтобы ответить на его насмешки, Халла прервала её:
– И это, – сказала троллиха, – самый важный урок вечера. Радуйся, дитя, ибо ты узнала правду, закрытую для многих смертных.
Внезапно Диса почувствовала, что напряжение спало; верёвка ослабла, и ей стало легче дышать. Гримнир откинулся на спинку стула, сжав губы в едва сдерживаемой насмешке. Он фыркнул. Диса нахмурилась и повернулась к Халле.
– Какую правду?
– Три этих слова высечены на надгробии каждого каунара . Три слова, которые подытоживают всё их существование. Три слова, слетевших с губ самого Спутанного Бога, Отца Локи. Задумайся о мотивах каунара , дитя, загляни внутрь и увидишь три слова, выжженные на их чёрных сердцах: потому что могу! 
На это Гримнир лишь кивнул. Весь оставшийся вечер он молчал. И когда Диса засыпала, то увидела силуэт Гримнира – сгорбленный и неподвижный, тот восседал над картиной из пепла и тлеющих углей, как побежденный король над остатками своих владений.

10

На вторую неделю Диса стала выносливее, поэтому Гримнир изменил тренировку. Он назвал знаки вдоль тропы, чтобы она больше разбиралась на местности, – тропа начиналась у выступа, который он назвал скалой Двух козлов, затем, через лес, на страже над голыми хребтами стоял древний, покрытый мхом ясень под названием дерево Ётуна; мыс, который служил серединной меткой, Гримнир прозвал Клыком, а каменистую и крутую тропу, спускающуюся к берегу озера, – Лестницей Хель. Устье ручья он называл Отстойником, а узкие расщелины, ведущие к болоту, – Яйцеколами. «Доберись до дерева Ётуна незамеченной», – говорил ей Гримнир. Или: «Попробуй помешать мне дойти до Клыка».
Их пробежки превратились в драки и заканчивались только тогда, когда Диса, запыхавшись и истекая кровью, возвращалась в дом. Она ползла к Халле с рваными ранами и ушибами, сломанными пальцами и растянутыми мышцами, волдырями и ссадинами; когда-то с треснувшими ребрами, а в другой раз – с вывихнутым плечом. Халла всё зашивала, вправляла, смазывала травяными мазями или накрывала тряпками. Троллиха также лечила язвы и сыпь, которые появились на плечах и боках Дисы из-за слишком длительного ношения доспехов. И пока та работала, Диса – подобно скальду , описывающему могущественные деяния, – рассказывала ей историю своих дневных битв.
Одним вечером, ближе к концу четвёртой недели, она пришла к Халле необычайно тихой. Девушка оставалась задумчивой, пока троллиха смывала кровь с пореза на её левой щеке, а потом ловкими пальцами стянула рваные края раны.
– Это явно не клинок, – сказала Халла, посмотрев на девушку, её лоб накрыла тень хмурых морщин. – Навершие?
– Ветка, – ответила Диса. Девушка вздрогнула, когда Халла принялась аккуратно зашивать порез; казалось, эта боль пробудила её от усталости. – Он лежал в засаде между деревом Ётуна и Клыком, готовясь всадить в меня стрелу, если я покажусь на гребне. Я не высовывалась и держалась деревьев… похоже, одному из них не понравилось моё вторжение. Я думала, оно мне глаз выколет.
Губы Халлы поднялись в лёгкой улыбке.
– Надо быть осторожнее, дитя. Некоторые ландветтиры  до сих пор живут среди нас. Они спят и видят сны о древности, их опасно будить.
– Как и тебя, – ответила Диса. Она ненадолго замолчала, но потом продолжила: – Халла, это правда, что ты не можешь отсюда уйти?
Халла перевела взгляд с раны на пристальные глаза Дисы.
– Тебе рассказал Гримнир?
– Он сказал, что тебя здесь заточила твоя кровь.
– Заточила?  – фыркнула троллиха. – Значит, он совсем идиот, раз считает, что я чья-то заложница. Но в чём-то он прав: в моих жилах течёт кровь Ярнвидьи, матери моей матери и гневный свет Сола превращает всех дочерей Ярнвидьи в камень, какими мы и были при Имире. Я должна идти ночами, а днём искать убежище. Но этого не делаю.
– Почему?
На какое-то время Халла замолчала. Её пальцы легко управлялись с тонкой золотой иглой – протыкали и тянули, протыкали и тянули. Затем она тихо заговорила:
– Меня там ничего не ждёт. Уже давно. Прошли те дни, когда мир устилали леса Мирквида – великие тёмные леса, мой дом. Если бы ты видела их, дитя! Деревья, похожие на покрытых мхом титанов, возвышались над полянами и долинами, где никогда не ступала нога человека. В те дни существовали только духи – дерева и воды, неба и камня. Мы с сёстрами-троллями могли бродить от заката до заката, ночи напролёт, так и не дойдя до краёв Мирквида. И мы не беспокоились об укрытиях. Ведь пока мы шли, мы пели песни древних духов, что были словно боги на земле. В ответ ландветтиры  раскрывали нам свои объятия. Мы делили с ними норы под корнями и камнями или прятались от ядовитого Сола в стволах могучих деревьев.
Она закончила зашивать щеку Дисы, завязала и обрезала нить и вытерла оставшуюся кровь. Троллиха потянулась за банкой с паутиной и сделала припарку, чтобы остановить кровотечение.
– Увы, как я уже сказала, те времена давно прошли. Я могла бы уйти отсюда – на одну ночь или на две, – но чего ради? Чтобы встретиться с передовым отрядом тех, кто идет нас уничтожить?
– Людьми Пригвождённого Бога? – нахмурилась Диса.
– Да. Но, к сожалению, вина лежит не только на них, – ответила Халла. – Не они первые пришла в наш драгоценный Мирквид с топором и огнём. Все подряд обрубали лес с окраин или наносили удары в самое сердце. Деревья, что служили нам в древности, пошли на изготовление килей кораблей или остовов домов, но ответственные за это предложили ландветтирам  плату: первые плоды урожая, первую шерсть в сезон стрижки, первую кровь на охоте. А когда среди них появились крестоносцы, проповедующие свою ненависть к древним обычаям, сердца людей обернулись против духов Мирквида. Они больше не предлагали честную плату. Они направляли топоры на дуб, липу и священный ясень, потому что их бог сказал, что это правильно.
Халла встала и зашаркала обратно через дом к главному входу, и Диса пошла за ней. На небо опустилась ночь. Холодный ветерок дул через открытую дверь, его дыхание заставляло пламя в яме дрожать. Зал пустовал; Гримнир отправился в одно из своих бессонных странствий за пределы своих земель. Халла села на свое привычное место. По лицу троллихи бежали тени, когда она подхватила нить своего рассказа.
– Ландветтиры  могли бы пережить потерю своих домов, например Мирквида; они обитают в воде и камне, в почве под ногами и в воздухе, что мы вдыхаем. Что им другой бог, даже если он доводит людей до безумия? – Халла цокнула. – В конце концов, у северян много богов. А теперь будет на одного больше. Но крестоносцы не терпят подобного. Их Пригвождённый Бог ревнив, он требовал единоличного господства над землями Мидгарда. И теперь проповедуют, что существует только один мир, а не девять, с раем наверху и адом внизу. Данам, шведам и тем норвежцам, кто готов слушать, проповедуют, что те рождены во грехе и несовершенны, обречены на страдания. И если они будут страдать достаточно, Пригвождённый Бог пустит их к себе на служение, но только если они не нарушат его закон: «Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим ».
Халла задрожала; её мутные глаза следили за пламенем, будто его свет мог выжечь дотла эту ненавистную заповедь.
Диса сбросила кольчугу и сняла гамбезон, который носила под ней. Это был уже третий с того дня, как Халла посоветовала ей надевать доспехи. Хоть он и уберегал от жёстких краёв кольчуги и давал дополнительный слой защиты, ткань была словно губка и впитывала каждую каплю пота и крови, вытекающих от ежедневных усилий. Одежда быстро намокала, тяжелела и воняла. Диса выбросила гамбезон в открытую дверь – завтра она утопит его в болоте – и схватила другой из кучи таких же, которые стащила из сокровищницы Человека в плаще. Мышцы Дисы обрели твердость, руки и ноги окрепли, плоский живот стал рельефным, как фигурные латы Гримнира, некогда бледная плоть приобрела желтоватый оттенок, а из-за множества синяков, шишек и струпьев кожа, вдобавок покрытая мурашками от холода, казалась бугристой. Девушка стиснула зубы и натянула свежий гамбезон, сшитый из стёганого льна, окрашенного в пурпурный цвет, с золотой вышивкой на груди и рукавах. Его предыдущий владелец умер от удара копьём в спину, тот явно пришелся между лопатками, расщепил позвоночник, разорвал лёгкие и сердце.
Зашнуровав гамбезон, она повернулась к Халле.
– Почему боги не вмешались? – спросила она. – Они точно смогли бы прогнать этих людей креста.
Троллиха пересела иначе.
– Боги Севера суровы, дитя. У них слишком много своих дел, потому на нас они обращают внимание крайне неохотно. Да и тогда зачастую наваливают на нас ещё больше несчастий. Они отвернулись, а когда снова взглянули на Мидгард, то обнаружили, что крестоносцы добились чернилами и пергаментом того, чего ни один ярл не добьётся топором и мечом: объединили людей под общим знаменем, сделанным из очищенных овечьих шкур, украшенным дубовой золой и железом со словами их Пригвождённого Бога. Они шли со своей священной войной на север, прямо у нас под носом, а когда мы заметили, стало уже слишком поздно.
– Что же нам тогда делать? – спросила Диса, качая головой. – Как нам победить?
– Грядут суровые дни. Фимбулвинтер – бесконечная зима. Боги Севера препоясывают чресла и осматривают сталь, ибо ветры Мидгарда несут запах войны. Даже духи земли бежали, забрав с собой всю магию древности. И скоро…
Голос Халлы превратился в шёпот:

Когда сочтены годы, девять на девять на девять,
И снова смрад войны веет, как дыханье дракона;
Когда Фимбулвинтер скроет бледное солнце,
Чудовищный Змей будет корчиться в ярости.

Сколль громко воет на игрушку Двалина.
Оковы разорвутся, и волк вырвется на свободу;
Тёмнорылый пожиратель скакуна, несущего свет.
И в объятиях Венерна земля расколется на части.

Из великих глубин, из вод поднимается курган,
Каменный зал Арана, где обитает
Отродье Ёрмунганда, Злостный Враг,
И гремят его жуткие кости, и предвещают конец.

Волк сразится с Волчицей в тени Ворона;
Век топора и век меча, когда День перейдёт в Ночь.
И сыновья Имира будут плясать, когда Гьяллархорн
Ознаменует гибель народа Пригвождённого Бога.

Диса слушала, крепко сжав челюсть, и кивнула.
– Хорошо. Этот дракон, Злостный Враг, станет нашим отмщением. Он принесёт смерть людям креста.
– Всему, – сказала Халла. Она не подняла взгляд от огня. Красноватый свет озарил резкие черты её лица, словно высеченные из камня, как и волоски, растущие на кончике подбородка. – Злостный Враг очистит землю огнём и мором, война будет следовать за ним, словно тень. Камни будут трескаться, а деревья разрушаться; моря будут кипеть, а небеса гореть! И из тех обрывков, которые он оставит после себя, вырастет и возродится древность.
– Сколько? – спросила Диса через какое-то время. – Сколько нам осталось до конца?
Троллиха искоса взглянула на девушку, которая дрожала несмотря на жар от огня.
– Никто не знает, дитя. С появления пророчества прошло семьсот двадцать девять лет – девять на девять на девять, – и мы входим в бесконечную зиму. А остальное? – Она пожала плечами. – Нет никаких гарантий, что это сбудется. Особенно если Гримнир совершит задуманное.
– Как он  может быть против? – выпрямилась Диса.
Из задней части дома раздался резкий смешок.
– Да, расскажи ей всё, старая болтливая карга.
Халла даже не вздрогнула от неожиданного голоса Гримнира, но Дису словно ужалили; она вскочила на ноги, почти вытащив нож из ножен. Девушка только отчасти расслабилась, когда увидела, как Гримнир встал с корточек и подошёл к стулу в виде трона.
– Зачем ты сюда крадёшься? – спросила Халла.
– Не меняй тему! Ответь на вопрос птички. Скажи ей, как я могу помешать этой вашей любимой фантазии.
Халла замолчала на долгое время, глубоко задумавшись; Диса снова села на своё место. В яме трещал и шипел огонь. Ветер, несущий с собой ледяное обещание снега, стонал в дверях.
– Не стесняйся, – подначивал Гримнир. Его голос был грубым и сардоническим. – Расскажи ей, во что я верю, раз уж разбираешься во мне лучше, чем я сам!
Наконец Халла пошевелилась. Она указала на Гримнира корявым пальцем.
– Древность… старые пророчества… ты глупо полагаешь, что теперь это лишь детские висы. «Теперь Мидгард – мир Пригвождённого Бога, – говоришь ты, – он честно украл его». И ты считаешь, что достоверные предвестники гибели – лишь те, что пророчат в пустыне и безумно целуют крест, и они не говорят о нас.
– Ты увиливаешь, ведьма! Скажи ей правду, побери Имир твои проклятые кости! Скажи ей почему!
Диса медленно повернула голову от сгорбленной троллихи к Гримниру. Последний теперь затих и бросал гневные взгляды. Его глаз горел, как факел ненависти, и Диса не знала, что он видел.
– Скажи.
– Месть, – выплюнула Халла. – Холодная, бессмысленная месть! Он лучше отдаст мир Пригвождённому Богу, чем увидит, как восстанет дракон! И всё из-за старой обиды между Злостным Врагом и его народом, воздаяние за разграбление, сожжение и исполнение клятвы, данной над могилой его убитых сородичей!
– Я понимаю важность мести, – кивнула Диса. – Но разве она стоит того, чтобы отдать Пригвождённому богу всё, что тот у нас украл?
– Ты знаешь что-то о мести, да? – сузил глаза Гримнир, его губы сжались и приоткрыли зазубренные жёлтые зубы. – Тогда ответь мне на это: человек, что убил твою мать, птичка… что ты отдашь за месть? Как долго ты готова ждать, чтобы увидеть эту кровь на своих руках? День? Неделю? Год?
– Дольше, – ответила Диса. Халла рядом с ней напряглась. – Я готова ждать всю жизнь, даже если заколю эту скотину с последним вдохом.
– И ты позволишь какому-то идиотскому пророчеству остановить себя?
– Нет, – покачала головой Диса.
– Хорошо, значит, ты правда понимаешь, – зарычал Гримнир. – Это пророчество, о котором болтает Халла, ничего для меня не значит. Ничего! Я ждал одну тысячу сто сорок девять лет, чтобы отомстить этой паршивой змее, так называемому Злостному Врагу, который убил мою мать, разрушил мой дом и разбросал остатки моего народа по ветру…

11

Я родился в Оркхауге, – начал Гримнир , – в горах Кьолен. То были последние дни мясного сезона, за сорок восемь лет до раздоров и разрушений битвы при Маг Туиред. Нар!  В те времена у меня ещё молоко на губах не обсохло, поэтому, когда корабли поплыли в Эриу, Балегир взял моего никчёмного брата, Хрунгнира, а меня оставил с этими щенками! – Гримнир сплюнул в огонь, его слюна зашипела на углях . – Не важно. Волчица, что родила меня, дочь Скрикьи Кьялланди, осталась, чтобы следить за троном Балегира, а Радболг, её сородич, остался, чтобы приструнить этих тупых воришек, живших на фьордах.
Я помню ночь перед тем, как корабли волков вышли в море. Был канун летнего солнцестояния, и в зале Девяти Отцов, где стоял трон Балегира, горел большой костер совета. Видела бы ты его, птичка! Ты росла среди дерева и зелени, а я рос в граните и известняке, наши шахты, кузницы, оружейные и дома были вырублены из недр гор руками моего отца – теми же руками, что некогда творили безделушки из золота и железа для королей Ётунхейма.
Вся ваша вонючая деревушка могла бы поместиться в этом зале. Колонны из живого камня тянулись выше титана, поддерживая саму гору; шахты, прорубленные в скале, пропускали холодный воздух, а сотни ламп свисали с ветвей огромных деревьев, выкованных из железа и бронзы. На стенах висели трофеи: знамена и содранные шкуры, щиты поверженных врагов, кольчуги героев, убитых на поле боя, черепа ётунов и бедренные кости троллей. И трон моего отца, вырезанный из обсидиана. Два сидящих волка, – Гримнир широко обвёл руками, его глаз загорелся,  – образовывали подлокотники. И в центре зала – яма для костра, такая большая, что в ней могла бы поместиться пара бычков, запеченных на вертеле для пира. Да, этот зал был жемчужиной Оркхауга, сердцем каунарских  земель Мидгарда, и существовал он почти тысячу лет.
К этому времени Балегир был последним из Девяти Отцов – вождей кланов двергов , сам великий Хитрец оказал им честь стать каунарами . Пятеро погибло, когда асы выступили против нас в Ётунхейме, прежде чем мой народ бежал в Мидгард; двое, Лютр и Храуднир, погибли в поединке Четырех Отцов на склонах Оркхауга, где Кьялланди забрал у Балегира глаз, хоть тот и завоевал волчью мантию Севера. Старый Кьялланди согласился на предложение Балегира и отправился в странствия вместе со своим народом. К началу битвы при Маг Туиред он был мёртв более ста лет, пал в сражении с проклятыми римлянами в Атласских горах, далеко на юге.
Скрикья была старшей в роду Кьялланди, но у нее было два брата – Гиф и Радболг, – которые вернулись на Север после смерти отца. Балегир принял их и обращался как со своими сраными сыновьями – даже лучше, ведь у него была привычка отрубать головы сыновьям, если те ему не нравились. Почему бы и нет? У меня было двадцать два брата, птичка. Двадцать два! Не считая сестер, десятков бастардов и жалких полукровок, которых ему родили пленённые женщины. Я рано научился не высовываться и быть прилежным, чтобы не встретиться с топором Балегира.
Но Гиф и Радболг… к ним Балегир относился как к сыновьям, о которых мечтал . В ту ночь, накануне путешествия в Эриу, братья поссорились, решая, кто пойдет с Балегиром, а кто останется. Никто не хотел упускать сокрушительных ударов копья, но Балегир не верил, что жители фьордов в предгорьях Кьолена будут нормально вести себя в его отсутствие. Он хотел оставить кого-то надёжного, кому можно доверять. Слышала бы ты их вой и вопли! Какой-то придурок предложил им решить спор дракой, но Гиф отказался – Радболг был моложе и сильнее; другой посоветовал метнуть топоры, но Радболг жаловался, что у Гифа лучше прицел. Оба проигнорировали моего тупого братца Хрунгнира, когда тот крикнул, что им надо сыграть в кости, – для двергов  кости священны, и от некоторых привычек невозможно избавиться, хоть и та кровавая бойня Локи в Ангрбоде превратила их в искалеченных и потрёпанных каунаров .
Спор разрешила Скрикья: она предложила тянуть жребий. В этом вся она – просто и ясно. Она подготовила жребий: останется тот, кто вытянет короткий. Радболг проиграл. Как он ругался и кричал! Но даже он не посмел спорить с сестрой.
В день летнего солнцестояния, в тот год, когда римские псы возложили свою жалкую корону аж на четыре головы, я в последний раз увидел своего отца. Они вышли в море в сумерках – два десятка кораблей с волчьими носами, полными всех бессердечных каунаров , которых кровожадный Балегир смог подкупить или заставить поплыть с ним. Он опустошил Оркхауг, оставив только старых, больных и юных. Скрикья стояла на выступе скалы, возвышающемся над озером в тени горы, с большим рогом в руках. Каждое судно, проплывавшее мимо, в сторону фьорда, ведущего в открытое море, она приветствовала оглушительным рёвом. Корабль Балегира шёл последним, его киль был чёрным как смоль, края покрыты щитами и копьями. Скрикья трижды трубила в этот рог, трижды раздался вой, способный расколоть небеса; в последних лучах солнца она бросилась к краю скал и обнажила свой меч – его прозвали Сарклунг, смертельное оружие, выкованное гномами. Она широко раскинула руки и взревела: «Así att-Súlfr Bálegyr skiari tar nekumanza! » Балегир – это Волк, и он идёт, чтобы сожрать ваши внутренности! Такой я её и запомнил – безжалостная королева, готовая к войне, свирепая и дикая, как море, прощающаяся со своим королём…
Гримнир замолчал, опустив взгляд на тлеющие угли. Потом он откинулся на спинку стула. 
Воспоминания – это проклятие, птичка, прямо как шип в глазу. Вырви их, если сможешь, или в старости они настигнут тебя. – Гримнир харкнул и сплюнул . – Так вот, лето прошло, и из Эриу не было никаких вестей. Скрикья и старые ведьмы встали в круг и призвали всех птиц, но ни одна не летала так далеко, до самого изумрудного острова, где жили вестальфары , западные эльфы. Помню, одной ночью перед зимой, прежде чем деревья сбросили листья, её одолели видения. Над горой разразилась буря. Звучало так, словно сам ётун тащил наковальню вверх по склонам Оркхауга. Гром гремел с яростью тысячи молотов, а небо озаряла молния. В ту ночь в воздухе витало колдовство. Я чувствовал его запах.
Но на вершину горы нас призвали крики, меня и Радболга. Давным-давно, когда каунары  впервые поползли вверх по склонам Оркхауга в поисках убежища, Балегир приказал им соорудить каменный алтарь, и на нём он принес в жертву Имиру старшего из своих сыновей. Там, под ветром и мокрым снегом, мы нашли Скрикью, склонившуюся над останками жалкой девки – одной из последних рабынь, которых мы забрали из фьорда. Скрикья выпотрошила её, вырезала печень и рылась в её сердце. У неё были дикие глаза. Она всё говорила, что видела смерть Балегира в облаках, его огненный глаз был окутан тьмой. Скрикья была похожа на Гифа… умела управляться с колдовством; я же был скорее похож на Радболга. Даже щенком я доверял холодному железу и тому, за что мог ухватиться обеими руками, а не той невидимой паутине, что плетут ведьмы и провидцы. Так что мы оставили её одну, но я не мог избавиться от тревоги.
В ту ночь была битва при Маг Туиред.
Гримнир наклонился вперёд и махнул одним чёрным пальцем. 
Понимаешь, я знал, что что-то не так. У нас были проблемы. Я чувствовал это нутром, над нами нависал злой рок. Но кем я был? Никчёмный пацан, глупый щенок, вот кто! Но у меня был рот, и я не боялся им пользоваться. Нар!  Но Радболг рассмеялся, когда я сказал, что нам надо быть настороже. Он усмехнулся, дал мне по башке и отправил меня с другими парнями собирать мёд из ульев фьорда. Но я знал! Я знал и был прав… Я был прав…
Запомни, птичка: можно судить, насколько враг боится или уважает тебя, по оружию, которое он против тебя использует. Если так, одноглазый владыка Асгарда считал нас владыками земли. Ибо то, что он обратил против нас после битвы при Маг Туиред, было безжалостным и жестоким, как смерть. Его называли Нидхёгг , Злостный Враг, – голос Гримнира упал до благоговейного шепота.  – Я всё видел вместе с парнями, которых Радболг послал за мёдом. Видел дракона, когда тот вылез из фьорда и пополз вверх по склонам Оркхауга. Это не летающий змей, что дышит огнем, как любите представлять вы, жалкие гёты. Нет, то был монстр, наполовину змей, наполовину ящер. Он был длиннее волчьего корабля – длиннее даже скандинавских драконьих кораблей – и передвигался на двух когтистых лапах. Сверху и снизу его покрывала костяная чешуя, на брюхе бледная, как человеческая плоть, а вдоль спины – темнеющая до цвета мха и озерной грязи. Эта чудовищная голова… – Брови Гримнира нахмурились от воспоминания. Он встряхнулся, словно пытаясь прийти в себя. 
Эта сволочь даже не обратила на нас внимания. Да и зачем? Вы всего лишь сопливые, корявые юнцы. Остальные струсили, но я выбежал из теней деревьев, когда Злостный Враг пополз по горе. Змей остановился у ворот Оркхауга, его грудь содрогалась, а из пасти вырвалось облако пара, которое понеслось вперёд как штормовой ветер. Он нырнул в эту пену и дым и добрался до сердца горы.
«Бежим, олухи! – сказал я ребятам после того, как до нас донеслись звуки скрежета. – Скорее! Мы же ворчали и жаловались, когда Балегир оставил нас позади. Вот наш шанс доказать свою храбрость! Бежим! Берите клинки и идите за мной!» Я как идиот вытащил нож и бросился в гору.
Гримнир откинулся на спинку и потёр челюсть костяшками ведущей руки. 
Для всех нас это было первой битвой. Настоящей. Да, мы уже тявкали между собой, но это… это совсем другое. Мы бросились в бой, как псы войны, лая и визжа. Тот дым был похож на пар, поднимающийся из залитой водой кузницы, – обжигающе горячий, воняющий медью и гниющим мясом. Мы ни черта не видели, но неслись вперед как полоумные.
Мы чуть не споткнулись о первую кучу тел. Большинство из них были рабами, измождёнными изгоями, которых мы захватили в набегах на фьорды или привезли из других земель. Там были и их смотрители – разношёрстная кучка хромых и калек, возглавляемая старой ведьмой-полукровкой, у которой не было ног, она передвигалась на спине коротышки, которого звала сыном. Все они лежали вперемешку, задушенные испарениями или разорванные на части когтями зверя. Но всё же несчастные рабы приняли на себя основной удар. Они не успели убежать от дыхания этого чешуйчатого ублюдка, которое губит ваш вид. Оно сварило их заживо или превратило в бескостные мешки плоти, из которых сочился гной и кровь.
Мы с парнями побежали дальше по следу дракона в глубь Оркхауга. Эта вонючая ящерица быстро бегала, ею будто… управляли, как острием копья, движимым чужой волей; она знала, где находится сердце горы, и направлялась прямо к нему. Ни одно из тел, разбросанных вдоль тропинки, не заставило нас остановиться. Нар!  Мы были волками, охотящимися за свежей добычей. Мы прошли мимо парней, которых знали с тех пор, как были визжащими младенцами, – раздавленных, разорванных и залитых чёрной кровью. Их запёкшиеся от крови лица до сих пор не выходят у меня из головы. На них читалось удивление.
Мы шли на зловоние дракона. Его отвратительное дыхание висело низко над землей, как туман. Оно почти скрывало руины поспешной баррикады, которую другие соорудили на перекрёстке, что мы звали Эйнвиги, – там мы разрешали споры между родственниками с помощью ножей и кулаков. Левая дорога вела вниз, к кузницам и шахтам; правая – к убежищам и домам. Если идти прямо – окажешься на тропинке, ведущей к залу Девяти Отцов и оружейным складам – пустым с тех пор, как корабли ушли в Эриу.
Повсюду тела, расколотое дерево… все они рассказывали ясную историю, которую мог прочитать любой идиот: сраный ящер направлялся в зал.
Ноздри Гримнира раздулись, словно он вспомнил эту старую вонь. 
Именно в зале мы его и нагнали.
Ты никогда не была в битве, да, птичка? Я не про наши игры и не про ту возню со своей старой каргой, Сигрун. Я про настоящую битву, где всякие псы жаждут твоей крови, а сталь свистит совсем близко к голове. Ха! Так я и думал. Я побывал в таких стычках больше, чем осталось гётов в вашей жалкой деревушке. Половину я уже и не помню. Но эту…
Эту битву я помню, словно она была на прошлой неделе.
Гримнир широко расставил ноги и наклонился вперёд, положив локти на колени, когда размахивал руками – словно художник, писавший картину на воздухе по воспоминаниям. 
Мы ворвались в зал, мои товарищи были чуть впереди, потому что я пошёл за копьём, мой игрушечный нож не принёс бы никакой пользы. Я схватил со стены копьё и щит и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как хвост Злостного Врага раздавил моих товарищей, словно яичную скорлупу. В одну минуту – орущая, плюющаяся кучка воинов, жаждущих убивать, а в другую… изломанные, искромсанные трупы, размазанные по каменному полу. Врать не буду. Это застало меня врасплох.
Я стоял, разинув рот, как идиот, пока этот подкидышный змей разрушал трон Балегира. Он раздавил яму для костра брюхом. Когтистые лапы оставляли борозды в каменных стенах, пока он карабкался наверх. Он поднимался всё выше и выше, ноздри источали клубы ядовитого дыма, пока он не врезался твёрдыми костями головы в потолок. А я так и прирос к месту, глупо разинув рот.
На этот раз я бы точно умер под обломками с потолка, если бы не Радболг. Он схватил меня за волосы и поволок в сторону. Швырнул меня на землю, положил стрелу на тетиву своего могучего лука и оттянул к уху. Бам!  Ещё две стрелы – и все они просто раскололись о чешую на брюхе твари.
Но зато тот отвлёкся. Ха! Этот ублюдок посмотрел на нас так, словно мы дерьмо, в которое он наступил. И когда он открыл пасть – чтобы зарычать или сварить нас заживо, – я знал, что третьего шанса не будет. Я почувствовал прикосновение ножниц норн к короткой нити моей жизни.
Но Радболг, чокнутый сукин сын, пустил последнюю стрелу. И отправил эту чёрную колючку прямо в вонючий змеиный рот.
Гримнир рассмеялся и снова откинулся назад. 
Была бы это история одного из гётов, на этом она бы и закончилась. Открывайте медовуху и сжигайте труп! Но это не сон какого-то скальда. Нар!  Я видел, как стрела соскочила с тетивы, видел, как она полетела прямо в этого любителя псалмов… и видел, как она разбилась о зубы змея! Имир! Он всего лишь сильнее разозлился.
Теперь нас ждал конец, так ведь? Это чудовище наступало на нас, как море чешуи и когтей; на уродливой голове горели глаза, словно зелёные лампы, а из пасти сочился отравленный пар. «Копьё!» – крикнул мне Радболг. Я заметался, но в последний момент поднял копьё, чтобы встретиться со Злостным Врагом.
Глаз Гримнира тлел, словно пламя в горне; его голос затих и стал хриплым шёпотом. 
Тогда я её и увидел. Скрикьи, дочь Кьялланди, безжалостная королева Оркхауга и та, что подарила мне жизнь. Она стояла на парапете над мерзким змеем, спустившись с вершины горы.
А в кулаке – Сарклунг, меч гномов…
Повисла тишина. Гримнир замер на стуле. Прошёл десяток ударов сердца, а потом ещё десяток. Когда он заговорил снова, его слова были мрачными и тяжёлыми под весом судьбы своего народа. 
Она была не просто королевой. Она была воительницей! Она ринулась с парапета с именем моего отца на губах и бросилась на бок Злостного Врага. Наши стрелы и копья… они были бесполезны. Но Сарклунг – выкованный из сердца падшей звезды молотами двергов  – Сарклунг был крепче и пробил кожу дракона.
О Имир! Она сжимала рукоять так, что побелели костяшки пальцев, и пропорола змею весь бок, до самой земли. Ты бы слышала, как кричал этот ублюдок! Сарклунг разрезал его костяную броню за правым плечом и прорезал борозду через мышцы и сухожилия. Ха! Вот тебе и хвалёный дракон Одина, подумал я. Будь проклят мой глаз, но тогда я был неопытным и глупым – обе эти черты Гиф выбивал из меня на протяжении последующих десятилетий. Я уже готовился сплясать джигу на могиле монстра, когда тот решил, что с него хватит.
Злостный Враг развернулся быстрее змеи. Раз, – щёлкнул Гримнир пальцами , – и его хвост полетел на меня, с него всё ещё свисала кровавая плоть моих товарищей. Я смог поднять щит, опустил голову и приготовился…
Гримнир хмыкнул. 
Но это было ошибкой, птичка. Надо было обмякнуть, как рыба без костей. Принять удар, а не отбиваться от него. Этот хвост… меня словно сбили повозкой. Дерево щита разлетелось. Железный ободок треснул и чуть не снёс мне голову; от удара рукоять щита вонзилась мне в руку, раздробила кости и отбросила к Радболгу.
Гримнир свёл брови. 
Видимо, я потерял сознание, потому что дальнейшие события я помню лишь урывками. Радболг заревел, как гром. Он выкрикивал имя Скрикьи. Я видел, как он схватил моё упавшее копьё и вонзил его под броню змея, в раненый бок. А потом – предсмертный крик моей матери.
Гримнир откинулся на спинку стула, его лицо превратилось в маску презрения. Он уставился на свою левую руку, на узлы хрящей, отмечавшие места, где была сломана кость; подняв руку, он сжал кулак. 
Скрикья истекает кровью в дюжине ярдов от меня, её разорвало от левого плеча до правого бедра, и что же мне делать? Я лежал там как безвольная тряпка и плакал над сломанной рукой, будто это что-то значило! Фо!  То, что было дальше, должен был сделать я. Мне было ясно, что дракон исчез, ушёл тем же путем, каким пришел. Я видел, как Радболг склонился над изуродованными останками Скрикьи. Я видел, как он вырвал Сарклунг из её безвольных объятий, видел, как он провел рукой по её крови и размазал по лезвию. И слышал, как он взвыл в небеса, как загнанный в угол волк. «Услышь меня, Хитрец, Отец Локи! – сказал он, подняв меч. – Будь свидетелем, о Имир, отец великанов и повелитель мороза! Клянусь этой кровью, кровью моих родственников! Я, Радболг, сын Кьялланди, не успокоюсь, пока не уничтожу этого несчастного дракона! Я не успокоюсь, пока Нидхёгг не окажется под моим клинком!»
Гримнир опустил кулак и уставился в самое сердце огненной ямы. 

Угли трещали и шипели; снаружи у утёсов стонал ледяной ветер, пока на небе ползли первые лучи света. Все замолчали на долгое время. Диса прокручивала в голове услышанное, пока Халла и Гримнир думали о чём-то своём. Наконец девушка пошевелилась.
– Ты сказал, что столько лет жаждал мести, – сказала Диса. – Радболг потерпел неудачу?
Гримнир бросил на неё взгляд, его глаз сверкнул в свете углей.
– А иначе мы бы спорили об этом пророчестве? Нар!  Радболг четыреста девятнадцать лет выслеживал зверушку Одина. Мы с Гифом были на востоке, когда он наконец-то нашёл змея. Тогда залив, который вы сейчас зовёте Скервиком, был полуостровом – узкая коса земли, поднимающаяся к ряду огромных выступающих скал. Злостный Враг залёг в пещере под ними. Чешуя змеи срастается долго. Этот ублюдок был там, выжидал, выходя в ночи, чтобы хватать гусей и воровать скот у несчастных гётов. Так Радболг его и нашёл. Шёл по следу из обглоданных костей, копыт и козьих рогов, пробрался в пещеру и подождал, пока проклятая тварь заползёт назад.
Гримнир взял длинную, почерневшую от огня кочергу и помешал угли.
– Что было под землёй, никто не знает. Ни одна душа не узрела смерть змея, кроме Радболга, который умер от предсмертных мук этой твари. А после этого весь полуостров просто… исчез, будто какой-то ётун забрал его и оставил на этом месте лужицу.
– Не ётун, – цокнула Халла, – а Всеотец.
– Зачем ему это? – нахмурилась Диса.
– Этот хренов одноглазый пьянчуга! – Злобно пихнул угли Гримнир. – Ему не понравилось, что один из каунаров  – жалких чумных людей, – победил его в его же игре! О нет! Ему не понравилось, что один из нас засунул длинную гномью сталь в глотку его зверюшки, поэтому он сжульничал! Потопил полуостров и пропел своё проклятое пророчество над руинами!
– И украл твою месть.
Спустя какое-то время Диса поняла. Как и любому гёту, соблазн мести был ей не чужд. И как дочь женщины, убитой в бою, она чувствовала эту непреодолимую потребность, жажду, которую можно утолить только кровью заклятого врага.
– Но с меня хватит, – прорычал Гримнир. – Что говорят эти грязные крестовики? Око за око, зуб за зуб? Эта помойная крыса украла кое-что у меня, так что я верну должок. Подарим Одноглазому его Рагнарёк. Пусть поднимет этот проклятый курган и возродит любимого дракона! Да, мои молитвы ни разу не привлекали внимания Асгарда, так что никто не увидит, как я спущусь в эту дыру, заберу Сарклунг из рук моего мёртвого сородича и отрежу голову этому ублюдку!
Халла обвиняюще указала на него пальцем.
– Ты лишишь нас мести, чтобы добиться своей?
– Да! И почему нет? – Гримнир выпятил подбородок в диком и воинственном жесте. – Что ты вообще знаешь, помимо своих любимых деревьев? Что ты знаешь об амбициях воинов, их ненависти и битвах? Ничего! Ты не видела крепостных стен Миклагарда и похлёбок Паризиуса! Не слышала марш пятидесяти тысяч человек и не ходила по кровавым полям, где лежат трупы в военных лохмотьях! Имир, старая ты ведьма! Трижды  собирались эти псалмопевцы, чтобы перенести свою войну через море и заявить права на курган Пригвождённого Бога! И на четвёртый раз они захватили лордов Миклагарда! Прямо ячмень – сколько ни пожинай, с каждым сезоном их все больше! Фо!  Их не уничтожить, даже если этот несчастный змей выскочит из Скервика с сотней отпрысков! Так скажи мне: зачем мне возлагать свои надежды на ложное, зыбкое пророчество, когда я могу просто по праву отомстить?
– Мы не говорим, что это не твоё право, – вставила Диса.
Гримнир перевёл здоровый глаз на девушку.
– Мы?  Что-то я забыл, при чём здесь вообще ты?
– Мой мир тоже рушится, так ведь? Значит, у меня есть право голоса. А если ты отложишь свою месть? Что сделает этот дракон, если вырвется в мир Пригвождённого Бога?
– Ничего! – рявкнул Гримнир. – Потому что… – кривя губы, он выругался. – Этот ублюдок умрет от моей руки  прежде, чем его проклятые глаза узрят этот мир!
Халла наклонилась вперёд и сплюнула в огонь.
– Ты упрямый идиот, скрелинг , ты…
Гримнир резко вскочил со стула, его глаз засиял, ноздри раздулись, а губы обнажили зубы.
– Тихо!
Через мгновение Диса тоже услышала: трижды проревел рог. С противным чувством она поняла, что узнала звук.
– Это рог Аска.
– Один из твоих?
– Да, – ответила Диса, потянувшись за нагрудником. Она встретилась взглядом с Халлой и увидела в ее мутных глазах отражение своего страха – они не передали Гримниру угрозы Хределя, потому что боялись его реакции. Теперь этот страх вылез наружу.
– Это сородич любовника моей сестры. Я пойду на пляж и узнаю, в чём дело.
Диса надела кольчугу, помогая плечами до тех пор, пока та не села по фигуре; Халла застегнула Дисе вокруг её тонких бёдер пояс с оружием; девочка вцепилась в него, поправила свой нож в ножнах и франкский топор в кожаном чехле, всё это время пытаясь избежать подозрительного взгляда Гримнира. Она схватила свой шлем, щит и короткое копьё.
– Готовишься к проблемам, птичка? – язвительно спросил он, откидываясь на спинку стула. – Разве это не твой народ?
– Как ты там говорил? «Кровь не спасает от злого клинка»?
Гримнир горько усмехнулся, пока девушка открыла дверь и ушла в лучах восходящего солнца. Он подозрительно посмотрел на Халлу, которая отодвинулась подальше от смертельного света.
– Я видел этот взгляд. Чего она мне недоговаривает?

12

Рог Аска проревел ещё три раза до того, как Диса достигла края лесной тропинки, ведущей к каменистому берегу. Назойливый голос в её сознании призывал к осторожности, о том же просила и интуиция. Поэтому, вместо того чтобы выбежать навстречу Аску и тем, кто приплыл с ним, Диса сдержалась. Она сошла с тропы и бесшумно пробралась сквозь подлесок, держась теней под высокими вечнозелеными деревьями, чтобы понять, что её ждёт.
Она увидела Аска и Хрута. Оба были одеты в волчьи шкуры и кольчуги. Хрут опирался на копьё, а Аск держал рог наготове для четвёртого сигнала. Ауда шагала рядом с ними, её волосы заплетены в длинную чёрную косу, подергивающуюся, как львиный хвост, при каждом резком повороте. Она не сводила взгляда с начала тропы. Ауда что-то пробормотала Хруту, который просто пожал плечами. У лодки ждал четвёртый человек. Диса узнала беловолосую фигуру великана Бьорна Хвита, Белого. С его плеч свисала медвежья шкура, огромные лапы обхватывали шею. В руках он держал топор.
«Они одеты для битвы », – подумала Диса. Это плохой знак.
Ауда кивнула Аску, который глубоко вдохнул и громоподобно проревел в свой отделанный серебром рог. Он подержал его, пока звук эхом проносился по утёсам и долинам. Когда эхо затихло, Диса вышла из теней деревьев на берег.
Её неожиданный и свирепый вид застал их врасплох. Глаза Ауды расширились; Хрут выругался и направил на неё копьё. Аск отбросил рог в сторону и вцепился в рукоять меча. Даже Бьорн Хвит, чей нрав был таким же мягким, как и его любопытство, нахмурился при виде бледнокожего призрака, вызванного песней рога.
– Успокойтесь, – сказала Диса. Она воткнула острие своего копья в землю, сняла шлем, повесила его на ушко наконечника и прислонила к копью свой щит. Девушка медленно подошла к четвёрке. – Я здесь. В чём дело, сестра?
– Мы волновались за тебя, – сказала Ауда. – Ты ушла из Храфнхауга больше месяца назад, и от тебя не было ни слуху ни духу. Всё хорошо?
Диса остановилась в десятке шагов от четвёрки; теперь она всегда держалась на расстоянии и в любой момент была готова напасть. Хоть Ауда была её сестрой, а остальных она знала с рождения, между ними была пропасть. Диса чувствовала себя их зверюшкой, которая одичала, остервенелой собакой; той, что знала запах бывших хозяев, но всё же боялась.
– Вы приплыли, чтобы узнать, что со мной? Мне лестно, сестра. Правда. Как видишь, я здорова и бодра.
– Что он с тобой сделал, девочка? – сказал Хрут, бросив презрительный взгляд на её воинственный наряд. Она была стройной и крепкой, плоть покрыта синяками, от пурпурных до жёлтых; она была похожа на злобный дух, призванный из самого ледяного Хельхейма.
– О чём ты?
– Он сам не знает о чём, – оборвала Хрута Ауда, бросив на него злобный взгляд. – Но раз с тобой явно всё хорошо, у нас есть другой вопрос. Флоки. Он тоже не вернулся, и ярл Хредель в ярости. Ему очень плохо, сестра. Продовольствие заканчивается, а он ничего не делает. Он постоянно срывается. Даже Сигрун теперь обходит его стороной. Он послал за тобой, Диса. Он просит тебя вернуться в Гаутхейм и объяснить решение Человека в плаще. Ярл Хредель – и многие другие – считает, что Человеку в плаще есть за что ответить.
Диса ощетинилась.
– А Хределю не за что отвечать? Надо было думать головой, когда он баловал сына. Флоки хочет стать мужчиной, вот и всё. Человек в плаще тут ни при чём и уж точно не должен докладывать таким слабакам, как Хредель!
– Довольно, девочка, – сказал Хрут. – Он твой вождь, ты обязана его уважать. Нам некогда. Нужно возвращаться.
– Ну так плывите.
Аск шагнул к ней.
– Ауда терпеливее нас. Хредель просит прийти к нему. Это не приглашение. Мы потащим тебя силой, если придётся, – остальные кивнули, даже Ауда, хоть и неохотно.
Диса улыбнулась, совсем как Гримнир, – холодно, грубо и презрительно. Её глаза за тёмными ресницами не отпускали взгляд Аска, когда она наклонилась и сплюнула ему в ноги. Диса смотрела, как его лицо окрасил гнев, он шагнул к ней… но потом Ауда его остановила.
– Почему ты так ведёшь себя, сестра? – спросила женщина.
– Почему я не унижаюсь перед этим идиотом?
Ауда сжала челюсть.
– Нет! Почему ты не выполняешь обязанности перед своим господином?!
– Выполняю, – ответила Диса. – Я же не жрица Хределя, верно? Нет, сестра. Я служу Человеку в плаще, и он принял решение: пусть ярл Хредель утрёт слёзы и ведёт себя как мужчина, чей сын отправился завоёвывать себе имя, а не дуется как старая карга, чей муж нашёл себе жену помоложе! Идите! Передайте ему, что приказал Человек в плаще!
Диса отвернулась. Это было обдуманное решение. Она хотела узнать их истинные намерения, заставить сделать ход. «Выбери мелодию, – говорил Гримнир, – и заставь врага плясать под неё». И Ауда сплясала. Диса не видела, что она показала Аску, но какой-то жест точно был. Она не видела радостную ухмылку за бородой Аска, но точно знала, что эта ухмылка есть. И хоть она намеренно перекрыла себе вид, когда повернулась, остальные чувства Дисы были словно у лисы. Она услышала хруст камней, когда Аск переместил вес на ведущую ногу; услышала треск его сухожилий и свист дыхания, после которого должен был последовать прыжок.
Она точно услышала это. И за секунду до того, как пальцы Аска сжались на её плече, Диса Дагрунсдоттир увернулась. Она шагнула в сторону и повернулась; сталь зашипела на коже, когда она вытащила свой нож. Тогда она могла убить Аска. Она это знала; и, по неожиданному страху в его глазах, Аск тоже это знал. Но Диса быстрее змеи ударила рукоятью ножа. Инерция добавила удару вес, и он пришёлся на заднюю часть черепа Аска. Последовал глухой удар. Аск пошатнулся. Его глаза закатились, когда он упал на заснеженную гальку.
Диса не нагнулась за ним. Она повернулась и направила нож на Хрута, который шагнул к своему обмякшему сородичу.
– Возьмёшь копьё, – зарычала она, – и будешь таким же! Посмотри на меня, сестра!
Ауда, почти вытащив меч, подняла шокированный взгляд с Аска на острый клинок в кулаке Дисы. Бьорн Хвит наблюдал за всем этим позади, нахмурив могучий лоб.
– У него будет болеть голова и заноет гордость, – сказала Диса, осматривая всех троих. – Забери его и уходи, если не хотите драки!
Ауда покачала головой.
– Нам отдали приказ, сестра. Ты идёшь с нами.
– Подумай снова, сестра !
– Хватит! – зарычал Бьорн Хвит. Огромный гёт зашагал по берегу с топором в руке, прошёл Хрута и Ауду и приблизился к Дисе, словно гора мускулов. По её спине пробежала дрожь страха, когда она увидела его огромное тело – куски мяса словно железные пластины, ноги словно стволы деревьев, и твёрдая голова, наклонённая к ней. В его карих глазах не было и следа гнева. И всё же Диса попятилась. Она направилась к безопасности деревьев, в то время как Ауда и её любовник разошлись по обе стороны.
– Идём, девочка, – мягко сказал Бьорн. – Не заставляй меня тебя ранить.
Диса обнажила зубы, остановилась и приняла бойцовскую стойку.
Внезапно из-за деревьев просвистела стрела. От её полета спутанные волосы Дисы затрепетали. Стрела пронзила свою цель, оставив кровавую борозду на теле Бьорна Хвита и оторвав большую часть его правого уха. Огромный гёт взвыл, схватившись за голову. Ауда и Хрут замерли; Диса рискнула оглянуться через плечо, а затем облегченно вздохнула, увидев чудовищную фигуру, появившуюся из-за деревьев.
Она знала, что это Гримнир, хоть он и не был похож на себя. На нём не было старой бригандины. Теперь он шагал в почерневшей кольчуге, доходившей до середины бедра, и широком поясе, украшенном человеческими скальпами. С его плеч свисал плащ из волчьей шкуры, а жуткая маска и головной убор скрывали лицо от посторонних глаз. Диса предположила, что этот головной убор был сделан из почерневшего от времени черепа огромного оленя. Гримнир обрезал рога до тех пор, пока не осталось два изгибающихся вниз – по одному с каждой стороны лица. Маска была сделана из волчьего черепа, на ней виднелись руны и красные прожилки. В одной впадине красный глаз Гримнира сиял даже в бледном утреннем свете.
Он шёл по гальке, держа в руках большой чёрный лук; вторая стрела уже была наложена на тетиву, а та была наполовину натянута. Рукоять его ножа торчала из ножен на левом бедре. Он излучал ужас, словно молнию перед бурей, когда выпрямился во весь рост.
– Вы воры или идиоты? – прорычал он, из-за маски его голос был низким и глухим. – В любом случае, дотронетесь до неё снова, и я отправлю вас, шавок, прямо в Хельхейм!
Диса выпрямилась и неловко поклонилась Гримниру.
– Господин, я…
– Молчи, дура! Мы с тобой ещё потом поговорим! А сейчас, недоумки, отвечайте на вопрос: вы воры или идиоты?
Диса серьёзно отнеслась к его упрёку. Она смолчала и повернулась к Ауде и остальным. Хоть те никогда его не видели, но сразу поняли, что перед ними бессмертный вестник Спутанного Бога, неисповедимый Человек в плаще. Язык Хрута примёрз к нёбу. Он задрожал и отвёл взгляд. Бьорн Хвит сжимал покалеченное ухо и уставился под ноги. Только у Ауды хватило смелости встретить гневный взгляд Гримнира.
– Никто, – пробормотала она, а потом запоздало добавила: – Господин.
– А кто же вы? Раз не идиоты и не воры?
– Я Ауда Ворона, а это – присягнувшие ярлу Хределю. Он послал нас за ней, – кивнула Ауда на Дису. – Она должна пойти с нами. Так приказал ярл.
– Должна, да? – сказал Гримнир. Диса скривилась от слов сестры. – Хредель приказал , да? А мне что, склониться перед Хределем? Я должен позволить этим так называемым присягнувшим Хределю просто явиться ко мне в дом и забрать моё безо всякого «спасибо»? Скажи мне, жалкий ты мешок костей, кто такой Хредель?
Ауда нахмурилась, явно смутившись от вопроса. Её щёки покрылись краской, а из-за гнева рука с мечом задрожала. Она искоса посмотрела на мужчин, но ни один из них не встретился с ней взглядом.
– Кто… кто такой Хредель?
– Да, это я и спросил, Ауда Ворона!
– Ну, он… ярл… ярл Храфнхауга и вождь Вороньих гётов.
– Храфнхауга, да? – Гримнир протянул лук Дисе. Она слышала, как он втянул воздух, когда подошёл ближе к Ауде, Бьорну и Хруту, чувствуя запах их страха и злобы. – Этот Хредель, он видел, как образовывался Храфнхауг? И когда проклятые норвежцы пытались сжечь стены и поработить гётов в первый же год, это Хредель разрезал норвежского вождя?
Гримнир дошёл до Аска, который застонал и попытался встать. Гримнир схватил его за волосы и поднял на ноги, бросая в руки Хрута. Оба мужчины пошатнулись.
– Разве Хредель двадцать два жалких поколения вашего народа неблагодарно спасал гётов?
Ауда облизала губы.
– Нет.
– Нет? Если не Хредель, то кто же, птичка? – Гримнир оглянулся на Дису. – Кто всё это делал?
– Ты, господин.
– Да, я.
Гримнир повернулся к Ауде. Преодолев расстояние между ними двумя длинными шагами, он приблизил глазницы своей волчьей маски к её лицу, его горячее дыхание поднималось паром в холодном воздухе. Она отпрянула, а рука опустилась на рукоять меча.
– Скажи мне, Ауда Ворона, с какой стати мне должно быть не насрать, что там хочет ваш Хредель? – Он взглянул на её руку, до побелевших костяшек сжимающую кожаную и железную рукоять меча. – Думаешь, что я тебе по зубам?
Его голова слегка покачивалась из стороны в сторону. Хрут передал копьё Аску, который тяжело оперся на него; сам Хрут тоже держал руку на своем мече, вытаскивая лезвие из ножен. По другую сторону от Ауды Бьорн Хвит окровавленной рукой теребил рукоять своего топора.
– Ты собрался зарубить меня этим дровоколом, помойная крыса? – смех Гримнира отдавал могильным холодом. – Четверо на одного, птичка! Это считается честным среди твоего народа?
– Пожалуй, – пожала плечами Диса. – Я попрошу об одолжении, господин. Не убивай их.
– Об одолжении? Ты думаешь, что заслужила его? Почему я узнаю от старой Халлы, что их треклятый Хредель угрожал… как она сказала? «Прийти за моей проклятой головой» и «выжечь из этих земель даже моё имя»?
– Потому что я знала, что так будет! – Диса уловила движение руки Хрута, когда он вытаскивал меч. – Хрут, осади свою никчемную гордость! Будешь так продолжать, и я зарежу тебя до того, как нашему господину представится случай!
– Этот ублюдок – не мой господин, – сказал Хрут.
– Хрут! – рявкнула Ауда. Он застыл.
Гримнир повернулся к нему лицом.
– Я слишком долго терпел оскорбления вашего народа! Пора мне напомнить вам, кто тут слуга, а кто хозяин!
Хрут, должно быть, увидел свою погибель в тёмном взгляде Гримнира, потому что, выругавшись, вытащил меч из ножен. Его движения повторили остальные трое – ветераны ненастья Одина, дыма и жара стены из щитов. Но какими бы быстрыми, умелыми и ловкими ни были эти подмастерья войны, здесь они столкнулись с мастером искусства смерти.
Диса выкрикнула предупреждение; Гримнир пришёл в движение прежде, чем его эхо достигло пика и затихло. Хрут и Аск отступили назад, чтобы освободить место для маневра. Но не успели они сделать второй шаг, как когтистые руки Гримнира вцепились в волосы каждого из них. Он стукнул их головами друг о друга. Треск удара – и оба упали без сознания.
Меч Ауды зазвенел, вылетая из ножен. Гримнир извернулся, уклонился и ударил женщину локтем в висок. Она пошатнулась. Гримнир схватил ее за шею и толкнул на Бьорна Хвита, её меч царапнул землю, выпав из ослабевших пальцев. Бьорн попытался поймать её левой рукой, а правой замахнулся топором. Гримнир поймал толстое запястье одной рукой. Зашипев, он вонзил костяшки пальцев в ямку на горле Бьорна.
Бьорн пошатнулся, хватая ртом воздух. Под весом Ауды он упал на колени.
Гримнир прошел мимо вразвалку, не обращая внимания на их стоны и невнятные проклятия. Он подошёл к их лодке, перегнулся через борт и вытащил вырезанное из ели весло, чья поверхность потемнела от времени и потрескалась от непогоды. Диса знала, несмотря на маску, что на его лице была широкая улыбка. Он вернулся тем же путём, размахивая веслом, чтобы оценить его вес и тяжесть. Бьорн силился встать; рядом с ним Ауда перекатилась на живот и попыталась поджать под себя ноги. Диса приказала ей не шевелиться. Из двух сородичей, Аска и Хрута, только в последнем ещё теплилась какая-то сила. Он схватился за упавшее копьё и поднялся на колени, когда Гримнир дошёл до него.
Весло просвистело в воздухе, его полёт закончился глухим треском, когда Гримнир сломал дерево о затылок Хрута. Мужчина упал лицом на гальку и больше не двигался.
Гримнир поднял сломанный дрын и быстрым ударом – вонзив конец в голову Бьорна Хвита сбоку, сразу за ухом – разобрался с мускулистым гётом. Осталась только Ауда. Она посмотрела на Гримнира.
– Не…
Гримнир ударил её по лицу.
– В следующий раз я не буду таким мягким, – сказал он, а затем повернулся к Дисе: – А ты, мерзавка, в следующий раз говори мне, когда такие, как Хредель, несут невесть что и сыплют угрозами!
– Я думала, что лучше…
– Нар!  Ты не думала, птичка! Ты думала лишь о своей выгоде и не хотела этому мешать! – Затем он нехотя добавил: – И я даже с уважением к этому отношусь!
– Что ты будешь делать?
Гримнир замолчал. Повернувшись, он засунул один большой палец за пояс, а другой положил на навершие своего ножа. Он смотрел на неспокойные воды Скервика, погружённый в свои мысли. Его палец с чёрным ногтем постукивал по перекладине – неопределённый ритм, подчёркивавший его раздражение. Наконец он пошевелился и искоса посмотрел на девушку.
– Пора нам воспользоваться твоими новыми навыками. Иди сюда и хватай этот мешок с костями. Я притащу остальных крыс…

Под завесой густых серых облаков ночь быстро опустилась на Гаутхейм, дом гётов, расположенный на вершине утёса с видом на свинцовые воды озера Венерн. Воздух под резными карнизами был таким же тёмным и зловещим, как сумерки. Огонь, потрескивающий в каменном очаге, давал мало тепла и света. Вокруг столов, возле жаровен, наполненных угрюмым светом углей, небольшими группами сидели присягнувшие ярлу мужи; некоторые чинили или полировали своё боевое снаряжение, другие просто допивали запасы эля и думали о своём.
Ближе к дверям Дочери Ворона сидели кучкой вокруг Сигрун, которая грела руки над жаровней, с нескрываемым презрением глядя на фигуру в высоком кресле. Хредель дремал в пьяном оцепенении, окруженный ковром из разбитых глиняных кувшинов – последних винных запасов Храфнхауга. Ярл не мылся несколько дней; его борода была спутанной и жесткой от пролитого питья, волосы растрёпаны, и от него воняло.
– Можно подумать, этот ублюдок в трауре, – прошипела Сигрун. Она взяла у одной из младших дочерей миску ячменного рагу и ломоть жёсткого хлеба.
– Может, Ауда привезёт хорошие вести, – сказала Гейра; сестра Колгримы, узловатая, вся покрытая шрамами, она была на несколько лет моложе Сигрун.
– Если бы эта дура Диса, – фыркнула Сигрун, – выполнила свой долг, нам не пришлось бы посылать Ауду за вестями о Флоки. Видят боги, надо было утопить её при рождении и сказать матери, что у неё мертворожденная.
– Послушай себя, Сигрун, – подняла взгляд Гейра от своего скудного ужина. – Все мы гордились бы, что наша внучка служит Человеку в плаще. А ты? Ты оскорбляешь и презираешь каждый поступок бедной девочки.
– Не думаю, что это твоё дело, Гейра.
– Это дело всех нас, старуха, – ответила Гейра, махнув ложкой. – Ты самая старая, но всё же не наш вождь. Это Диса, как и Колгрима до неё. Говори о ней хорошо, как бы тебе не было противно, или вырежи метку со щеки и сиди с другими старухами!
Лицо Сигрун почернело, в её глазах замерцал огонёк едва сдерживаемого насилия, прямо как молния сдерживает гром. Но она не успела ответить, ибо двери в Гаутхейм с грохотом отворились.
На пороге стоял мужчина с круглой грудью и кривыми ногами, щеголявший густой седой бородой, которая струилась, как мох по скалистой поверхности дуба. Он был сыном старого Хюгге, его звали Хюгелак. Он уставился на высокое кресло, морщины заботы и беспокойства глубоко врезались в его широкий лоб, когда он увидел состояние ярла. Хюгелак оглядел лица всех присутствующих. Казалось, он принёс срочные вести. Наконец, его взгляд остановился на Сигрун.
– На причале кое-что случилось, – сказал Хюгелак, указывая назад, откуда он пришел. Хюгелак строил корабли и лодки и вонял своим ремеслом – дёгтем, рассолом, смолой и паклей. – Разбудите ярла. Он должен увидеть это своими глазами.
– В чём дело?
– Тех, кого он послал? Они вернулись. Будите его, женщины. Он должен это узреть.
Сигрун ещё недолго смотрела на строителя, а потом махнула Бьорну Сварти.
– Разбуди его, если сможешь.
Кивнув, Бьорн Сварти поднялся по ступеням к креслу.
– Ярл, – сказал он. Затем добавил громче: – Ярл Хредель!
Хредель завертелся, застонал и открыл один глаз. Затем оба его глаза резко раскрылись. Хредель потянулся вперёд, зловонное дыхание свистело у него между зубов, когда он схватил запястье Бьорна Сварти.
– Флоки!
Бьорн поймал его за плечо.
– Нет, ярл. Это Сварти.
– Сварти? – Хредель заморгал от слёз. – Я… я думал…
– Ярл.
Хредель прочистил горло и кивнул.
– Что такое, Сварти? В чём дело? Вы привели девчонку?
– Хюгелак что-то нашёл. Он говорит, тебе надо спуститься с ним к причалу.
Хредель отмахнулся от этого заявления.
– Я слишком устал, чтобы играть в эти игры, Сварти. Иди сам, будь моими глазами и ушами.
Угрюмая челюсть гёта упрямо сжалась.
– Нет, ярл, – сказал он. – Хюгелак Хюггесон просит тебя  встать и пойти. Ему не нужен Бьорн Сварти.
За их спинами по Гаутхейму пробежал обеспокоенный шёпот. Может, с Аудой и парнями случилось что-то плохое? Хредель слушал и наконец кивнул. Ярл крякнул и с трудом выпрямился.
– Тогда веди. – Он отмахнулся от попытки Сварти поддержать его и, пошатываясь, двинулся во главе процессии. Дочери шли рядом с присягнувшими ярлу людьми, слугами и другими зеваками. Все они вышли за Хюгелаком из Гаутхейма.
Потребовалось меньше четверти часа, чтобы добраться до причала, – того самого причала, с которого они отправили Дису. Тяжелые хлопья снега кружились с небес, шипя в пламени факелов или прилипая к плащам и капюшонам. Лес вокруг них, казалось, скрывал невидимых людей; руки схватились за рукояти мечей, а мужчины крепче сжали топоры.
– Да, – сказал Хюгелак дрожа. – Будто за нами наблюдает сам Один.
– Это не Всеотец, – прошептала Сигрун тем Дочерям, что были рядом. – Это он  наблюдает.
В конце тропинки их встретил старый Хюгге.
– До восхода, – сказал Хюгелак, – мы с папой услышали рог Аска, но он прозвучал слабо, будто Аск дул с последним вдохом. Мы пошли по звуку и обнаружили вот что.
Народ Храфнхауга выстроился позади своего ярла, вытягивая шеи, чтобы рассмотреть получше. На деревьях вдоль кромки воды, на самых толстых ветвях, болтались четыре фигуры, подвешенные за лодыжки. Это были Ауда и Хрут, а ещё Аск и Бьорн Хвит, вздернутые, как молочные поросята.
– Мы не трогали их, – сказал Хюгелак, – а сразу пошли за тобой.
– Кровь Имира, – сказала Сигрун, протискиваясь мимо ярла, чтобы добраться до Ауды. За ней пошёл Бьорн Сварти.
– Это… это он  убил их? – Ярл Хредель облизал губы, от его лица отлила кровь, а над бровью выступил пот. – Это сотворил Человек в плаще, да проклянут боги его имя?
Тот же страх проснулся во всех: «Человек в плаще убил их!»
– Держи свой нечестивый язык за зубами! – рявкнула Сигрун; она повернула Ауду и осмотрела травмы. – Она не мертва. Гейра, помоги мне!
– Эти трое – тоже, – сказал Сварти. – Их хорошенько побили, но они дышат. Скорее, парни! Спустите их.
Гейра помогла Сигрун, пока мужи ярла спускали своих. Вскоре все четверо были свободны и стояли на ногах, потрёпанные, но живые. Ауда опёрлась на плечо Гейры и плевалась кровью.
– Он… он не отдал нам её. В смысле, Дису. – Ауда посмотрела на Хределя. – Она защищала тебя, как могла, ярл. Она не сказала ему о твоих угрозах. Но он всё равно узнал и собирается сравнять счёты.
– Сравнять? – спросил Хредель. – Видимо, он удвоил ставку, а не сравнял!
Он повернулся и посмотрел на всех, кто пришёл сюда из Храфнхауга. Некоторые кивали, другие застыли, будто полотно их жизни рассыпалось на нити.
– Я считаю, что это Человек в плаще перешёл черту! Мы всё даём и даём, а когда просим о небольшой услуге, нам отказывают, нападают на наших людей и заставляют жить в страхе? Хватит! Надо выжечь этого ублюдка!
– А что потом? – спросила Сигрун. – Например, у нас получится, что тогда? Обернёмся к Белому Христу, чтобы тот защищал нас от шведов и норвежцев?
– А почему нет? – Хредель неуклюже изобразил крест. – Зачем мы шведам и норвежцам, если мы будем едины? Если мы преклонимся и помолимся Пригвождённому Богу, зачем им нас убивать?
– Глупец, – сказала Ауда.
С губ Хределя слетела слюна, когда он приблизился к Ауде.
– Неужели? Ему всего лишь надо было мне помочь! Вернуть моего сына!
– Диса была права. Пусть Флоки заслужит бороду.
– Эта предательница заплатит, как и её поганый хозяин! – Хредель выпрямился. – Мужи Вороньего холма! Пришло время забрать то, что принадлежит нам! Мне надоело жить под командованием женщин и под угрозами дьявола, которому они поклоняются! Этому пришёл конец! Берите оружие! Я хочу вырезать эту занозу, и, если для этого надо встать на колени и петь псалмы Пригвождённого Бога, так тому и быть! Я прошу вас, присягнувшие мне, последовать своим клятвам и служить мне!
– Дочери Ворона тебе не помогут, недоумок! – сказала Сигрун.
Хредель повернулся и с гневом уставился на старуху. В его сжатых челюстях читалось стремление к новой цели, а глаза горели праведным пылом.
– Тогда садись за веретено, где тебе самое место, бесполезная старая карга! Кто со мной? – Ярл, не оглядываясь, поднялся по тропе к Храфнхаугу.
Хоть и неохотно, большинство присягнувших ярлу людей – около семидесяти пяти человек – присоединились к Хределю, среди них были Аск и Хрут. Ауда почувствовала боль от предательства своего любовника, но ничего не сказала. Она посмотрела на Бьорна Хвита, который покачал головой.
– Я уже получил от него и больше не подниму на него оружие.
Другой Бьорн, Сварти, торжественно кивнул.
– Я обязан. Меня ведёт клятва, хоть сердце этому и противится. – Он повернулся и последовал за процессией обратно в Гаутхейм. Дочери Ворона пришли последними; младшая, Брингерд, шмыгнула носом и вытерла слёзы с глаз.
– Что нам делать? – прошептала она Гейре.
– Держаться своей веры и молиться, чтобы это безумие закончилось.
– И взяться за сталь в обратном случае, – добавила Сигрун.
Дочери вошли в изменившийся Гаутхейм. Яркое пламя лизало верхушку очага; в подставках горели факелы, а на столе стояли лампы. Люди ярла надевали боевое снаряжение, кольчуги и накидки, плащи с волчьими головами и железные шлемы. По всему залу эхом разносились лязг и скрежет сбруи. Их внезапное оживление привлеко внимание жителей деревни из низших уровней; они столпились у двери, чтобы понаблюдать за вооружением.
– Не делай этого, Хредель! – Сигрун жестом подозвала Дочь, и та взяла с подставки кольчугу. Другая несла её круглый щит, на белой грани которого был изображен чёрный ворон. Третья принесла копье и шлем с вороновым крылом. – Не заставляй меня биться с тобой!
– Слишком поздно! – ответил Хредель. Он сел на свое кресло, положив меч и ножны на колени. – Нами слишком долго управляли из тени! Сегодня это закончится! Народ, хватайте оружие! Берите вёсла и тащите кили из-под навесов! Этой ночью мы пересечём Скервик и перепишем нашу судьбу! Идите! Говорите всем! Сегодня мы будем сражаться за свободу!
– Нет, Хредель. Сегодня ты умрёшь! – Сигрун выпрямилась в полный рост. – Я, Сигрун Ворона, старшая Дочь, командир щита и копья, бросаю тебе вызов, Хредель Квельдульфсон! Сразись со мной, и пусть боги решат, кто из нас прав!
Раздались нестройные крики одобрения. Мужчины перестали вооружаться, разрываясь, как Бьорн Сварти, между клятвой верности и зовом сердца; их глаза метались от Сигрун к Хределю. Ярла словно поразил паралич. Его руки тряслись. Чтобы скрыть дрожь, он схватил свой меч за ножны и рукоять и крепко сжал его.
Однако, прежде чем он смог ответить на вызов Сигрун, из-за спин деревенских жителей, столпившихся в дверном проеме, голос проревел одно слово:
– Стоп!
Все повернулись. Толпа расступилась; вздохи и шёпот перемежались со скрежетом подкованных сапог по камню, когда Диса вошла в сердце Гаутхейма. Капризная пятнадцатилетняя девочка, которая уехала отсюда больше месяца назад, исчезла. Та, что вернулась, была вне возраста, странной и дикой, как свирепый и рычащий волк; ее худощавый торс и мускулистые конечности несли шрамы и следы от наковальни Богов. Как и Колгрима до неё, Диса прошла через огни древности и вышла по ту сторону – в её взгляде горел свет, что заставлял мужчин трепетать. Она дошла до центра зала.
– Вот наша предательница! – сказал Хредель, радуясь отвлечению. – Пришла позлорадствовать, да? Посмотреть на раздор, который вызвала, когда отказалась помогать своему народу? Вот что я скажу тебе, дитя: много же ты о себе думаешь, раз пришла одна!
– Но ты ошибаешься, – ответила Диса. – Я пришла не одна.
Из-за высокого кресла поднялась тень; мужчинам померещился развевающийся плащ, рогатый силуэт в маске. Единственный красный глаз сверкнул, когда рука с чёрными ногтями обхватила горло Хределя и откинула его голову назад. Из дверного проема зала донеслись крики.
Меч ярла упал на землю.
Ведомые Бьорном Сварти полдюжины людей ярла двинулись вперёд, клинки заскрежетали о ножны, зазвенели древки копий. Все они резко остановились, когда тень вытащила древний охотничий нож и нацелила его острием вперёд на мягкую впадину между левой ключицей и шеей Хределя. Угроза была очевидна: ещё один шаг и он отправит их ярла прямо по ледяной дороге ко вратам Хельхейма. Фигура наклонилась к ярлу и издала тихий злобный смех.
– Я слышал, ты мне угрожал, жирный идиот!

Под испуганные крики Человек в плаще стащил ярла Хределя со стула и сбросил вниз по коротким ступенькам, чтобы тот упал среди своих воинов. Бьорн Сварти помог ярлу подняться на ноги, а другой гёт принёс ему скамью, пока Гримнир пинком отбросил осколки посуды и уселся на место ярла. Диса подошла к нему и встала у подножия лестницы, справа от Гримнира.
Гримнир вонзил острие своей секиры в подлокотник кресла.
– Каждый проклятый день я хожу по окраинам Гётланда, через леса и болота, холмы и лощины, убиваю каждого встречного и оставляю их головы другим прохожим. Эти черепа рассказывают историю о диком народе, о вас, Вороньих гётах, которые заставляют ссаных шведов и вонючих норвежцев дважды подумать перед тем, как совершить набег на эту землю! Я убиваю и убиваю, и это благодарность? Ты угрожаешь мне, угрожаешь моей жрице и посылаешь вооруженную толпу нарушать древние договоры? Фо!  Назови хоть одну причину, почему я не должен убить тебя на месте, Хредель Квельдульфсон!
– Если древние договоры и нарушены, то только из-за тебя! – выдавил Хредель и тяжело опустился на подставленную скамью. – Мы попросили о небольшом одолжении! О ерунде! А ты даже не потрудился узнать, жив ли будущий ярл твоего народа!
– Ты о том, что я не вернул твоего сбежавшего сына? Кто я такой, чтобы преграждать юношам путь к военной славе? Разве я притащил тебя силой, когда ты отправился совершать набеги на норвежцев против воли отца?
– Это другое, – пробормотал Хредель. Среди зрителей поднялись шепотки – теперь их насчитывалось почти три сотни, все втиснулись в стены Гаутхейма или стояли снаружи и спрашивали, что происходит внутри.
– Да, – ответил Гримнир, наклоняясь вперёд, чтобы ткнуть пальцем в Хределя. – Твой папаша был настоящим мужиком! Если бы норвежцы убили тебя, – махнул рукой Гримнир, – значит, такова воля Странных сестёр, норн. Он бы зачал больше сыновей.
– У меня нет такой привилегии, – с горечью сказал Хредель.
– А при чём здесь я, скотина? При чём здесь твой парень? – Гримнир указал на Дису. – Она говорит, ты с ним нянчишься, это правда?
Диса покраснела и отвернулась.
Взгляд Хределя затвердел.
– Она болтает невесть что.
– Неужели? – Гримнир откинулся на спинку кресла и повернулся ко всем собравшимся. – Эта птичка врёт, когда говорит, что сын ярла избалован?
Все зашептались. Но вперёд выступила Сигрун.
– Нет, лорд.
Хредель рыкнул и бросил обвиняющий взгляд на старуху – ту, что недавно пыталась пролить его кровь. Сигрун стойко посмотрела ему в глаза.
– По нашим обычаям, на пороге зрелости юноша может отрастить бороду только после того, как ощутит тёплый кровавый дождь ненастья Одина. Флоки уже далеко за восемнадцать, а он по-прежнему безбород.
– С какой стати мне выбирать безбородого молокососа в качестве ярла моей деревни? – фыркнул Гримнир. – Я похож на идиота?
Хредель вскинул взгляд и с подозрением сузил глаза.
– Мантия ярла передаётся по наследству, – сказал он, – от отца к сыну.
– Да, от отца к сыну, – ответил Гримнир. – Но только с моего разрешения и только в том случае, если я считаю сына достойным. Договор предельно ясен. Я  выбираю, кто сидит на этом месте, а не ты! – Гримнир ударил по подлокотникам. – Это подарок, и я выбираю, делать его или нет! Думаешь, кровь в твоих жилах благородна и чиста? Что тебе и твоим сыновьям суждено стать ярлами? Ха! Дед Квельдульфа пас свиней, прежде чем я выбрал его! – Гримнир искоса посмотрел на Дису. – Вот о чем я говорил, птичка. Вы забыли даже то, что написано в этом треклятом договоре!
– Что станет с моим сыном, если ему нельзя следовать по моим стопам? – сказал Хредель. – Я всю жизнь готовил его к волчьей мантии. Я защищал его, учил читать руны, приносить жертвы и находить мудрость; я научил его тому, что мы чтим договор.
– И ты пытался найти ему жену, да, хитрец? – ухмыльнувшись, Гримнир перевел взгляд с Хределя на Дису.
Девушке хватило ума не поддаться на провокацию.
– Всё это не важно, если его отправят подальше и забудут.
– Тогда надо было подготовить его к внешнему миру! – рыкнула Сигрун.
Гримнир коснулся края своей костяной маски.
– Карга права. Вот же Имирова кровь! Где твоя воля? У тебя полно псов! Хочешь вернуть крысёныша? – Гримнир махнул рукой в толпу воинов ярла. – Пошли кого-то из них, хватит доставать меня!
– Я пойду, – внезапно сказала Диса. Гаутхейм, как толстое покрывало, накрыла тишина. Сигрун прищурилась, Хредель презрительно фыркнул. Но Гримнир… Гримнир потёр навершие своего ножа, размышляя и просчитывая. Он знал, что движет девушкой – и это было что-то большее, чем привязанность к Флоки. Она, как и он, не знала битв. – Ты сам сказал, что пора воспользоваться тем, чему ты меня научил. Пошли меня за Флоки и остальными.
Хредель не смог сдержаться. Ярл рассмеялся и потряс головой.
– Ты? Наверняка ты сама его на это и уговорила.
– Он взрослый человек, даже если ты того не видишь! – рявкнула Диса. – Ему не нужны мои советы.
– Сварти, – сказал Хредель, поворачиваясь к мрачному гёту. – Я буду тебе благодарен, если ты выберешь хороших ребят и вернёшь мне сына.
Лицо Бьорна Сварти ничего не выражало, когда он повернулся от Хределя к брату, Бьорну Хвиту, а потом к Человеку в плаще.
– Ты разрешаешь?
– А ты быстро соображаешь, – хмыкнул Гримнир.
– Тебе нужно его разрешение? – зашипел Хредель. – Я тебе не ярл, пёс?
Гримнир поднялся на ноги; он нависал над собравшимися, его тень увеличивалась из-за развевающегося плаща и резных рогов. Его глаз сверкнул из глубин волчьей маски, когда он резко вынул свой нож.
– Ярл?  Ты никто, свинья! – заорал он. – Пьянчуга и придурок! Я забираю у тебя волчью мантию! Если считаешь, что это жестоко и нечестно… тогда доставай меч и мы решим это по старинке!
Хредель заморгал, шмыгнул носом и опустил глаза под ноги, его руки дрожали.
– Так я и думал, помойная крыса! – Гримнир свирепо осмотрел присягнувших ярлу, а потом всю толпу жителей деревни, наблюдавших за этим зрелищем. – Кто-нибудь из вас смеет оспаривать мое право сидеть на этом месте? Вперёд, свора! Подойдите ко мне или держите языки за своими гнилыми зубами!
На мгновение показалось, что Хрут вот-вот шагнёт вперёд, но его остановила рука сородича. Аск покачал головой.
Успокоившись, Гримнир сел, а потом кивнул Дисе.
– Иди за ним, птичка, – сказал он. – Я встречу этого Флоки и решу, достоин ли он носить мантию отца.

13

Диса покинула Храфнхауг в холоде ещё перед рассветом.
Прошлая ночь была не самой радостной. Под крышей Гаутхейма не пели песен, пьяные гёты не сочиняли небылиц, никто не предлагал помериться силами или умом. А те, кто пили, делали это в гробовой тишине и задумчивости.
Хредель ушёл, не в силах выносить позора. Некоторые из воинов остались ему верны и последовали за ним – Аск и Хрут в том числе. Дочери остались в зале угождать Человеку в плаще, хоть и обходили Дису стороной. Гримнир сидел на кресле и наблюдал за всеми. Только Беркано – мягкая, глупая Беркано – посмела подойти к нему. Её сестра Лауфея стояла чуть позади, пока Беркано садилась ему в ноги и предлагала рог медовухи с травами. Гримнир понюхал, кивнул и слегка приподнял маску. Он осушил рог за три глотка, причмокнул и отдал рог обратно.
– Да, – сказал он, – вы, гёты Выдры, умеете варить медовуху!
– Ты знал наш народ? – спросила Беркано, оглядываясь на сестру.
Гримнир откинулся на спинку стула, переводя взгляд с Беркано на хмурую Лауфею.
– Я охотился на норвежцев, которые выжгли вашу деревню, – сказал он, а затем приподнял пояс и немного повернул скальпы. Он выбрал один и показал на него сёстрам – с него всё ещё свисала рыжевато-золотая шевелюра и куски усохшей кожи. – Это их вождь, чернозубый хвастун, Орм Топор, так он себя называл.
– Я помню его, – задрожала Беркано… и вспомнила крики; они эхом отдавались сквозь года, звуки стали, рассекающей плоть, мольбы о пощаде; а в центре всего этого – безжалостный смех человека, кто был повинен во всем этом. Он был огром – кровожадным и грубым, от него воняло потом, кровью и фекалиями. Она снова почувствовала влажную слизь его языка; смех, когда он насиловал её, а потом передал следующему. Она не сопротивлялась. Она не кричала, потому что была уверена, что эти железные мужчины и их господин-огр уйдут быстрее, если она не будет шуметь. Они больше не причинят вреда ни ей, ни её матери, ни её сёстрам … – Я помню.
Гримнир снял скальп с пояса и протянулего Беркано. Она нерешительно подняла руку. Гримнир передал ей череп. Беркано сжала шевелюру и погладила её, как зверушку.
– Он до сих пор мне снится… то, что он сделал. – Беркано закрыла глаза и заплакала. Лауфея хотела было подойти, но Гримнир остановил её жестом руки.
Он нагнулся к Беркано и заговорил грубым шёпотом, который Диса уловила с трудом.
– Нар , девочка. Его кости гниют на берегу реки Отргьельд. Его поганая душа воет на краю мира Хель. Я отправил его туда. Видит Имир, он тебя больше не тронет.
Беркано подняла голову и без страха встретила горящий взгляд Гримнира. Она улыбнулась и вытерла глаза.
– Теперь мне будут сниться такие сны, – сказала она. Гримнир кивнул и откинулся назад; приняв это за знак, Лауфея подошла и забрала сестру, которая показала ей скальп так, как дети хвастаются новыми игрушками.
Диса почти весь вечер обдумывала этот разговор. Единственное, что она успела узнать и понять наверняка, – Гримнир ненавидел человеческий род. Он терпел таких, как она, только потому, что в этом была выгода – в случае с Дочерьми Ворона, они приносили ему мясо, медовуху и иногда серебро. Он пересекался только с кем-то одним, при этом сохраняя свой образ жизни и обогащаясь.
Тогда почему он проявил такую необычную доброту к Беркано? Или ко мне? 
Наступила ночь. Бьорн Сварти помешал угольки, подпитывая огонь, и закутался в свой мех, готовясь ко сну. Те воины ярла, которые остались, тянули жребий, чтобы решить, кто будет охранять ворота. Проигравшего снабдили плащом и железным котелком с углями, а остальные последовали примеру Сварти и разошлись по своим кроватям.
Сигрун отправила Дочерей Ворона по домам – некоторые всё ещё жили в отцовских, а те, что постарше, обжились на первом уровне. Вскоре остались только Сигрун, Гейра и Ауда.
Диса села рядом с центральным креслом. Гримнир повернулся к ней.
– Разве тебе не надо поспать или придумать идиотский план, как найти твоего мальчишку?
Диса пожала плечами, но ничего не ответила.
– Что? – сузил глаза Гримнир.
– Ты ненавидишь наш вид?
– Ты ещё спрашиваешь?
– Ты был готов убить меня всего месяц назад; а сегодня – Ауду и остальных. Но потом ты делаешь что-то такое, как с Беркано, – Диса кивнула в сторону спящих у жаровни сестёр – гётов Выдры; Беркано всё ещё сжимала скальп, на её губах была тень улыбки. – Просто это странно. Я начинаю задумываться, искренна ли твоя ненависть.
Гримнир ненадолго замолчал, а потом заговорил:
– Однажды на востоке, за землями Киевской Руси, мы с Гифом наткнулись на стаю волков. Огромные, мохнатые, прямо как зверушки самого Одина. Гиф ненавидел волков. Хоть кровь могучего Фенрира и течёт в наших жилах, он никогда не упускал возможности убить этих монстров.
В том году была суровая зима. По сравнению с ней эта кажется тёплой весной. Поэтому они были голодными, те волки. Эти сволочи окружили нас, будто мы овцы какие-то. Гиф дал волю своей ненависти, и, когда он больше не мог терпеть, мы набросились на волков. Ха! Вот это была битва, птичка! Лук Гифа запел, а лезвие моего ножа дымилось от волчьей крови. Мы убили всех, кроме одной – громадной самки. Но сильно её ранили. Да, в ней были две стрелы Гифа, и я чуть не отрубил ей обе передние лапы. Но всё же она сбежала. Мы выследили её по снегу, через замёрзшую реку, в холмах.
Мы настигли эту сучку в устье впадины. А потом она  повернулась и набросилась на нас , почти что убила старого Гифа. Я оттащил её и разрезал сердце моим ножом, – Гримнир кивнул, вспоминая жар волчьей крови на своих пальцах. – Старый дурак лежал и пытался отдышаться, когда мы это услышали… крик из ущелья. Такой тихий. Гиф встал и нашёл выводок волчат. Они видели, как мы убили их мать.
Тогда Гиф решил, что мы переждём зиму там. Он соорудил убежище, охотился, приносил воду. И этот придурок вырастил волчат. Сносил укусы, терпел злобу, научил защищаться. Он хотел уйти с началом весны, но мы стали их стаей. Эти шелудивые псы пошли за нами в Киевскую Русь. Мы совершали с ними набеги, и они убивали с нами. Все они умерли – кто-то от старости, кто-то в бою.
Гиф пел им погребальные песни. Этот идиот даже расплакался у могилы последней, древней волчицы. Но через три дня после того, как она отправилась в Вальхаллу, Гиф засадил стрелу в глаз её собрата, огромного зверя, который пытался нас убить. Понимаешь, он всё ещё ненавидел волков, но некоторых – меньше остальных. – Гримнир приподнял маску, чтобы она увидела его лицо. – Я ненавижу ваш вид, птичка. Я с радостью подожгу весь мир, если так смогу избавиться от человеческого рода. Но некоторых из вас я ненавижу меньше остальных.
Диса оставила щит и шлем; она положила в сумку всё, что только смогла найти: кремень и сталь, моток плетёной веревки, нитки и бечёвки, сушеные травы и горшочек топлёного жира; из кладовой ярла она взяла чёрствый хлеб, копчёную рыбу, вяленое мясо, завернутую в ткань половину головки сыра, мешочек сушёных фиников и флягу с водой. Поверх кольчуги на ней был плащ из волчьей шкуры, на левом бедре висел вложенный в ножны охотничий нож, на правом – франкский топор, а в руке она держала короткое копье. Когда она покинула Храфнхауг, об этом знали только Гримнир и стражник у ворот.
И ни один не сказал ни слова.
Диса двигалась быстро. Из Храфнхауга она направилась на юг, к Рогу – широкому заливу в форме коровьего рога, где река Хведрунг, пробиваясь через скалистое ущелье, впадала в озеро Венерн. Старый мост в устье Рога обозначал границы земель её народа. А за мостом заросшая тропа переходила в изрытую колеями дорогу, ведущую дальше на юг, к Эйдару, ближайшему поселению шведов. Диса рассчитывала, что где-то там наткнётся на след Флоки.
Она держала темп, которому научилась во время утренних пробежек с Гримниром – размашистый шаг, которому не страшны мили. В полдень Диса остановилась, чтобы попить свежей воды и проглотить кусок хлеба с копчёной рыбой. С севера дул холодный ветер, в нём улавливался запах льда и снега. Приближался конец месяца под названием Скерпла, месяц дуба, и всё же льды и не думали таять. Девушка вспомнила пророчество – Фимбулвинтер  и конец мира. И задумалась, сколько её народу осталось до разлома Мидгарда…
Она побежала дальше; день клонился к закату, и в сумеречный час она уловила отблеск последнего света на водах Рога. Она всё шла, пока не прорвалась сквозь деревья и не вышла на каменистый берег. Только тогда она остановилась отдохнуть. Она считала, что ушла слишком далеко на восток – настолько, что теперь находилась недалеко от устья Рога. Слева от неё было озеро Венерн; справа – изгибался на север и сужался Рог, его берега поднимались, пока залив не превратился в поросшее деревьями ущелье. Там, за блестящей водой, Диса заметила необычное свечение, будто сотни огней придавали низким облакам красноватый оттенок. Эйдар горел? Неужели норвежцы пересекли границу в поисках добычи и рабов? Это свечение вызывало у Дисы смутное беспокойство, поэтому она не стала разводить костёр, насытилась холодной пищей и свернулась калачиком в укрытии, сделанном из корней деревьев и валунов.
Когда ею овладела усталость, Дисе показалось, что она слышит песни корней…

Она просыпается под запах дыма и пепла и под тепло потрескивающего огня. Это ей как минимум знакомо. Её кольчуга всё ещё порвана, но конечности больше не тяжелеют от усталости. Тёмные волосы мокрые от пота; серебряные бусы и костяные амулеты постукивают, когда она крутит головой, осматриваясь. 
Храфнхауг горит. Она стоит у разрушенных ворот, нелепо свисающих с петель. Мертвецы всё ещё лежат в куче: бледные и окровавленные гёты переплетаются с бородатыми данами и темноглазыми шведами, их рваные плащи-нарамники украшены крестом Пригвождённого Бога. Девушка идёт по разбитым улицам, которые знает с детства. 
Она знает, что этот путь приведёт её к смерти. Она уже видела это раньше: безумец, сдирающий кожу со своих костей, Человек в плаще с тележкой отрубленных голов, Дракон. Она больше не обязана идти по этому пути. Она поворачивается и выбирает новый. 
Пламя тухнет; небеса над головой сияют зелёным светом севера. Под этот изумрудный свет она спускается по грубым ступеням, вырезанным в насыпи, и оказывается у кромки воды. Перед ней простирается каменистый пляж; накатывает прибой, волны с грохотом и шипением разбиваются длинными пенистыми завитками о берег. Впереди её ждёт фигура. Она имеет человеческую форму, хоть и сгорбленную и такую же искривлённую, как посох, на который опирается; на ней просторный плащ и низко надвинутая широкополая шляпа. Из-под полей поблескивает один злобный глаз. 
Она его знает. Это Серый Странник; Бог-Ворон; Бог повешенных; повелитель щита, сородич асов. Она его знает. Она, произошедшая из чресл Дагрун-воительницы; она, Дочь Ворона, носительница руны  Дагаз; она, несущая День и избранная Богами. Она,  скьяльдмер, дева щита. Она его знает, и она не боится. 
– Нидинг, – говорит незнакомец голосом более глубоким, чем звон колокола. – Бесполезный отпрыск бесполезной расы! Твой выбор определит, переживёт ли твой народ то, что последует. 
– И что мне выбрать? – спрашивает она. 
Небеса идут рябью и горят зелёным огнём. 
– Служить мне. – Незнакомец поднимает голову, чтобы взглянуть на жуткое свечение рая. – Принеси мне голову  скрелинга, и ты получишь то, чего желаешь. Служи мне, и я пощажу твой народ, – говорит он. Незнакомец поворачивается и уходит. – Служи мне… 
И со звуком, похожим на хруст огромных костей, плащ незнакомца поднимается, словно от горячего дуновения ветра. А под ним лишь тьма. И эта тьма растёт, распространяется, превращается в чудовищные крылья, перекрывающие северный свет. Эта тьма ползёт, как змея, к её дому, к Храфнхаугу. Она лишит дыхания сам воздух; она убьёт живых чумой, от которой гниёт кровь в жилах. Она сокрушит и разрушит всё, что ей дорого. 
Девушка идёт за тьмой, но понимает, что вокруг её коленей что-то обернулось. Она опускает голову и видит бледный, дрожащий корень. 
Он напевает. 
Он мягко тянет её. 
– Нет, дитя, – говорит он знакомым ей голосом. – Он врёт. 
– Но мой народ, – отвечает она, борясь с корнем. Она поднимает голову и видит пустынный пляж. Её плечи опускаются. – Я убила всех. 
– Нет. – Корень тянет её назад, ведёт в объятия своих сородичей, которые тихо напевают колыбельную земли. – Мы и так мертвы. 
– Халла? 

– Халла!
Диса проснулась с именем троллихи на губах. Наступил день, хоть плотные облака и перекрывали солнце, а холодный ветер кружил толстые снежинки. Диса забралась поглубже в свою нору; окруженная корнями, закутанная в волчий мех, она чувствовала себя достаточно тепло и уютно, чтобы не гореть желанием выползать наружу. Но выбора не было. Образы из её сна уже начали исчезать, оставляя лишь тоску и беспокойство. Ей нужно найти Флоки и вернуть его. Девушка потянулась, потрескивая сухожилиями на шее, и пошла облегчиться, прежде чем быстро позавтракать хлебом и сыром.
Как и предполагала вчера, она слишком далеко зашла на восток. Придётся идти вдоль берега Рога, держась деревьев, и к полудню она выйдет к мосту через реку Хведрунг. Там поищет любой признак того, что Флоки и остальные шли этим путем, – остатки лагеря, следы или что-нибудь ещё. Кивнув самой себе, Диса проглотила остатки еды, напилась и отправилась в путь.
Прошёл час, солнце засияло ярче, но теплее не стало. От её дыхания всё ещё поднимался пар в холодном воздухе. Не считая завывания ветра, в лесу вдоль северного берега Рога царила зловещая тишина. Диса замедлила шаг и двигалась как можно тише – каждый шорох листьев и хруст шагов звучали, как сигнал тревоги. Ветер переменился, и её ноздри уловили слабый запах гари.
Диса остановилась. Она стояла на скалистом гребне, под ногами виднелись остатки старой просёлочной дороги, идущей с востока на запад. Заросли берёз и ив тянулись далеко на север, в то время как на южной стороне дороги лес редел, пока шёл к осыпающемуся краю обрыва примерно в десяти футах над береговой линией. Диса прислушалась к гнетущей тишине, лишённой привычного шороха белок и пения птиц; она втянула носом воздух, копируя Гримнира. Рядом скрипнула ветка. Диса подняла копьё, железный наконечник был готов нанести удар. Её внимание привлекло какое-то движение.
Казалось, ива качалась на ветру; в тишине раздавался низкий гул. Дальше от тропы хрустнула другая ветка – ещё одной ивы, которая тоже почему-то двигалась. Диса вспомнила сон, тихое пение и корни деревьев, которые силились защитить её.
– Халла? – пробормотала девушка, её голос нарушал абсолютную тишину.
Интуиция подсказывала Дисе довериться знакам, поэтому она последовала за звуками ивовых ветвей. Но всё же девушка шла осторожно. Она держала копьё наготове. Деревья привели её к устью оврага, прорезающему лес, на дне которого дымилась струйка вонючей воды – горячий источник. Он пах не просто серой, но смертью. Диса сжала челюсть, стиснула зубы и шагнула в эту угрюмую расщелину, и давящая тишина внезапно исчезла.
Гигантский ворон крикнул и взлетел, от его крыльев шло зловоние разложения. По спине Дисы побежал страх; она уже хотела попятиться и скрыться, но шум деревьев придал ей смелости – они передавали ей силу корней и стволов, уверяли в том, что она не одна. Девушка зашагала вперёд. Тихая и готовая к бою. Впереди, при слабом сером свете, она увидела тело. Оно было в сидячем положении, прислонившись спиной к стене оврага и склонившись набок, безглазая морда смотрела вверх, будто искала помощи в затянутом тучами небе.
Из левой стороны грудины торчала стрела.
Диса подкралась ближе, боясь узнать в трупе Флоки. Это не был сын Хределя, но всё же она узнала эти длинные волосы цвета соломы, редкую бороду, хоть часть лица и пострадала от ворон. Это Эйрик Видаррсон.
Он умер два дня назад, может три. Диса видела, что его ноги сломаны. Она присела на корточки на расстоянии вытянутой руки от трупа и посмотрела наверх. Девушка представила, как он бежит через лес, прочь от Рога. Скорее всего один, потому что Флоки и брат Эйрика не оставили бы его труп. «Значит, он бежал, – подумала она. – Он был ранен – стрела попала ему в ребра. Он хрипел кровью. Он боялся. И он оступился и упал в этот овраг, переломав обе ноги. Он смог доползти до края. Он звал на помощь… но никто не пришёл».
Диса взялась за белое оперение стрелы. Приставив лезвие ножа плашмя к груди Эйрика – чтобы обеспечить противовес, – она вытащила стрелу из раны с влажным чавкающим звуком. Морщась от вони, Диса промыла ее в проточной воде и осмотрела наконечник. У стрелы было длинное, узкое острие, как раз для прокалывания кольчуги, с грубо нацарапанным крестом в гнезде. Боевая стрела. Но чья? Шведов? Норвежцев? Данов, любителей псалмов?
– От кого ты бежал, Эйрик? – пробормотала она. – И где Флоки?
Корни древнего ясеня у её головы замычали и зашуршали. Диса резко повернулась к ним, а потом склонила голову набок. Она услышала это во внезапной тишине: хруст шагов, приближающихся к оврагу. Она перебежала мимо трупа через ручей и вжалась в углубление под нависающими корнями.
Диса не смела дышать. Тяжёлые шаги над ней прекратились. Она слышала, как мужчина захрипел и пробормотал:
– Фух! Вот ты где, говнюк.
Звук шагов возобновился, когда мужчина зашагал к началу оврага.
Диса дёрнулась. Она быстро и тихо вышла из укрытия и скользнула глубже в овраг. Здесь он был шире, хотя ближе к вершине сужался, и там его почти полностью скрывали спутанные корни и ветки. В овраге было тепло, темно и воняло.
Она остановилась, растворившись в тени, когда новоприбывший достиг устья оврага. Диса увидела мужчину среднего роста, с золотисто-каштановой бородой и короткими на висках, но в целом длинными волосами, заплетёнными в косу и собранными на затылке кожаным шнурком. Он присел на корточки и заглянул вниз.
На нём был чёрный гамбезон под белым плащом-нарамником, расшитым чёрными символами Пригвождённого Бога – крестом с расширяющимися на концах перекладинами – и подпоясанным вокруг талии. На перевязи через плечо у него висел рог с бронзовыми вставками. На левом бедре – меч в ножнах, а справа она увидела связку ярких полосок ткани.
Он встал и вошёл в ущелье, обводя взглядом стены и пол. Внезапно он остановился. Его глаза сузились. Он вытащил из-за поясницы нож с длинным лезвием. Диса знала, что он заметил её следы; он видел стрелу, лежащую там, где она её уронила. Он не был дураком и понял, что не один.
– Я нашла его уже таким, – проговорила Диса тихим, испуганным голосом.
Он поднял взгляд к концу оврага.
– Покажись, – сказал он на гётском с сильным данским акцентом. – Только медленно.
Оставив копьё в тени, Диса шагнула вперёд, под серый свет.
Мужчина хмыкнул, оценив её боевую внешность, кольчугу и нож.
– Какого дьявола? Ты одна из них , да? Этих гётов-язычников, которых мы хотим привести к свету нашего повелителя, Иисуса Христа.
Корни вокруг неё задрожали, Диса почувствовала их страх. Имя Пригвождённого Бога было для них словно яд – для оставшихся ландветтиров , духов земли.
– Да, – сказала она. – Я гёт, из племени Ворона. А кто ты?
Мужчина склонился над трупом Эйрика и поднял стрелу, засовывая за пояс. Его руки быстро заплясали по телу, обыскивая.
– Я носитель добра и спасения, девочка. Это всё, что тебе нужно знать.
– Не трогай его! – не сдержалась Диса.
Мужчина присел на корточки и уставился на неё.
– А то что? Порежешь меня своим кухонным ножиком? – фыркнул он. – Я дрался с сарацинами и маврами, с принцами Востока. Я видел, как греческий огонь поглотил корабли королей-крестоносцев в заливе Золотой Рог, в Константинополе. Уж прости, если я не испугаюсь мелкой язычницы.
– Что ты здесь делаешь? – Диса кивнула на полоски ткани, красные и жёлтые, явно оторванные от старых туник. Он опустил на них взгляд.
– Обыскиваю деревья. Отмечаю те, которые понадобятся моему лорду, чтобы перейти реку, – он махнул головой в сторону Рога.
– Здесь есть мост.
– Да, есть. – Он повернулся. – Но некоторые из ваших решили сжечь его дотла, прежде чем прибыл авангард лорда Конрада. Этот идиот, – кивнул он на труп Эйрика, – был среди них. Ну что ж, Божья удача, что разведчики уже пересекли границу. Эти псы думали, что они в безопасности, но потом поняли, что ошиблись. Одного убили, двоих захватили и подумали, что эта дворняжка сбежала. А нет.
– Что за Конрад и что ему надо от моего народа?
– Для тебя он лорд  Конрад, сучка, – рявкнул мужчина. – Он лорд Скары, за озером Венерн, и он несёт послание Всемогущего Бога. Папа приказал положить конец северной ереси, и мы его слушаемся!
– Крестовый поход, – выплюнула Диса. – И что станет с теми двумя, которых вы схватили?
– Им предоставят тот же выбор, что и тебе.
– Мне?
– Да, девчонка. Я забираю тебя с собой. Лорд Конрад захочет сам тебя допросить.
– Ты сказал, что предоставишь мне выбор. Какой?
Мужчина встал.
– Поцелуй крест или повисни на нём. – Он махнул ножом. – Брось свою игрушку, девочка. Сними эту кольчугу. Иди тихо и спокойно, и мой лорд может сжалиться над тобой и передать отцу Никуласу. Ему пригодится хорошая монахиня.
Диса продолжала стоять, уставившись на этого мужчину, этого дана, который вторгся в землю Вороньих гётов. «Не вторгся », – поправила она себя. Нет, он пришёл издалека – как и гласило пророчество. Она ответила:

Запах крови разносится, как дыхание дракона, 
И скрывает бледное лицо Сола. 

– Прекрати свои языческие бредни! Не искушай меня, девчонка, – сказал он. – Если мне придётся тебя тащить, тебе это не понравится.
Медленно, неторопливо Диса вытащила свой нож. Из-за тесных границ ущелья звук стали, скрежещущей по коже, стал громче. Словно шипение дюжины змей в ледяной ярости.
– Я Дочь Ворона, – сказала она. – Носительница руны Дагаз , несущая День, избранная норнами. Я жрица Человека в плаще, бессмертного вестника Спутанного Бога. Моей матерью была Дагрун-воительница, скьяльдмер, дева щита Храфнхауга на земле Вороньих гётов. Как зовут тебя?
Мужчина наклонил голову и сплюнул.
– Я тот, кто сломает тебя, если ты не прекратишь этот бред и не выйдешь сюда.
– Как тебя зовут?
– Какая тебе разница? – Он отошёл, сузив глаза, нож в его руке свободно свисал сбоку.
– Я хочу знать имя первого убитого мной человека. – Она подняла нож, и мужчина перевёл взгляд на руны на лезвии.
Корни вокруг них запели.
Лицо мужчины стало серьёзным.
– Думаешь, это игра, сучка? О нет. Но ей пришёл конец! – Он шагнул к ней. – Брось…
Диса махнула свободной рукой. Она аккуратно вытащила франкский топор и бросила его в сторону. Он ударился о стену оврага рядом с головой мужчины, отскочил и осыпал его грязью и кусками рыхлой земли.
– Господи! – выругался он, отходя назад и закрывая глаза. – Тупая ты пи…
В этот момент, когда он сосредоточился на себе, а не на ней, Диса напала. Она била тяжело и быстро, как учила её бабушка. И, как учил её Гримнир, она била насмерть.
Она прыгнула, когда он пришёл в себя. Её дыхание со свистом вырывалось сквозь стиснутые зубы, поднимаясь паром в спёртом воздухе ущелья. Она подняла свой нож – сила её бьющей руки уравновешивалась свободной рукой на навершии – и почувствовала, как первый удар клинка с хрустом прошёл сквозь его подбородок на четыре пальца. Удар расколол его челюстную кость, раздробил зубы, вырвал корень языка и застрял в нёбе. Он пошатнулся, крича сквозь кровавую пену, вцепившись когтями в кусок стали, врезавшийся в его лицо.
Мужчина упал на колени, забыв о своём ноже. Диса нависла над ним. Её взгляд был тверже железа. Она смотрела, как он бьётся, захлебываясь кровью, хлынувшей в его горло и лёгкие. Он вцепился в стену.
Ауда рассказывала ей, как после первого убийства чувствовала страх и раскаяние; она призналась, что ей стало плохо, когда она поняла, что забрала отца, мужа и сына. Эта ужасающая тяжесть ответственности за смерть другого человека поставила её на колени. Второе далось легче, как и третье и все последующие убийства. Но первое…
Но Диса ничего не почувствовала. Ни страха, ни жалости. Её не волновало, что у этого безымянного ублюдка могли быть отпрыски, жена или убитая горем старая мать. Он сам решил приехать сюда. Решил ступить на землю её народа, неся послание ненависти, которое никому здесь не сдалось. Он знал, чем рискует, и недооценил её. Она посмотрела ему в глаза, увидела отчаянное желание жить и почувствовала дикий триумф.
Она готова убить следующего вонючего псалмопевца, который будет у неё на пути.
Зарычав, Диса схватила мужчину за затылок и навалилась всем весом на рукоять своего ножа. Лезвие прошло сквозь остатки его черепа и вошло в мозг. Диса увидела, как свет померк в глазах мужчины. Он откинулся назад, завалился набок и истёк последней кровью в этой отвратительной сернистой струйке, пробившейся сквозь дно оврага. Корни деревьев загудели, а затем смолкли.
– Будь свидетелем, Эйрик Видаррсон, – сказала Диса. – Не ходи в этом месте. Забери эту душу с собой и уходи. Пусть его наказание будет служить тебе в следующем мире.
Она раскачивала рукоять ножа взад и вперёд и кряхтела, когда вытаскивала лезвие из остатков лица мужчины. Она присела на корточки и вытерла нож о его плащ-нарамник, когда ей в голову пришла мысль. Ей нужно будет доказать это убийство. Доказать Гримниру и бабушке. Ей нужен был трофей. Но что? Ухо? Большой палец? Сморщенное мужское достоинство?
Диса медленно улыбнулась. Она взяла нож мужчины, оценила его вес и принялась за работу…
Диса Дагрунсдоттир покинула ущелье, намереваясь вернуться по следу безымянного обратно в его лагерь, с ужасным трофеем в сумке: золотисто-коричневый скальп, всё ещё влажный от крови.

Диса кралась по лесу как тень, в чём ей помогало пасмурное небо и стелющийся туман, который спускался с холмов к западу от Рога. Человек, которого она убила, не ушёл далеко от своего лагеря. Тот был всего лишь в миле от ущелья. И когда солнце достигло зенита, лес ожил от глухого стука топоров, стука молотков и шипения пил. Мужчины кричали и отдавали команды, перетаскивая брёвна на берег реки Хведрунг и приступая к переделке полуобгоревшего моста.
Диса обошла их стороной. Она прокралась мимо всей этой шайки и подошла к берегам Хведрунга с запада. Со своего места она видела, что мост почти уцелел, хотя конец, опирающийся на глинистую почву, был обуглен и обвалился. Вглядевшись в дальний берег, она внезапно нашла источник огней, которые прошлой ночью отражались в облаках.
За рекой Хведрунг был лагерь армии.
Для неискушённых глаз Дисы это было похоже на буйство палаток – сотни, от парусин, свисающих с треножника с копьями, до сложных шатров с верёвками, шестами и крюками, с помощью которых те стояли прямо. Горели костры, и их дым усиливал дымку тумана. Диса видела множество мужчин, занятых повседневными делами: они готовили еду, несли воду, чистили оружие и сбруи, мылись, лечились, молились и ругались. И на каждом знамени, нашитом на каждый плащ-нарамник и гамбезон, на каждом щите она видела чёрный крест, ненавистный символ Пригвождённого Бога.
Её живот скрутило от страха, скорее за Флоки, а не за себя. Ей захотелось блевать от мысли, что он сейчас находится в руках этих любителей псалмов. Очевидно, в какой-то момент он с ребятами столкнулся бы с авангардом армии крестоносцев. Оказавшись в меньшинстве, возможно понимая, почему армия явилась в пограничную землю между Гётландом и шведской территорией, четверо молодых Вороньих гётов отступили, чтобы попытаться захватить мост. Но почему они не сообщили Храфнхаугу? Из-за гордости? Так Флоки хотел показать себя? Теперь он был либо мёртв, либо в плену. И Диса не могла сбежать, пока не узнает; она вернёт его домой в любом случае.
Так как лёд ещё не сошёл, Хведрунг был ещё замёрзшим. Дисе это было на руку, и она кралась дальше на запад, обходя лагерь. В нескольких сотнях ярдов к берегу она обнаружила место, где валуны пробивали поверхность реки, образуя водопад, который кипел и шипел в сторону озера Венерн. Глубоко вдохнув, она пробралась через них, плащ развевался за её спиной, и исчезла в подлеске. Она прислушалась к сигналу тревоги. Но когда шума и криков не последовало, она подкралась ближе к лагерю, намереваясь выяснить, где эти псалмопевцы могут держать пленников.
Диса была так сосредоточена, что чуть не налетела на часового.
Её предупредил стон – треск сухожилий человека, потягивающегося и расхаживающего, чтобы развеять скуку однообразной работы. Диса застыла. Она нырнула в тень и вгляделась сквозь листву. На расстоянии длины трёх копий она заметила пожилого мужчину, похожего на норвежца. Его волосы и борода были цвета бледного золота, лицо покрыто шрамами и морщинами. Под плащом, обшитым мехом, он носил кольчугу из тускло-серого металла. На ремне, перекинутом через плечо, висел сторожевой рог. Он слегка повернулся, когда из лагеря вышел другой мужчина – моложе, с рыжевато-каштановыми волосами и редкой бородой, но тоже одетый в боевые лохмотья и несущий копьё и щит.
Старый часовой нахмурился.
– Ты рано, – пробормотал он.
– Нет, – ответил новоприбывший. – Я тебя не заменяю. Лорд Конрад приказал усилить охрану. Один из искателей пропал.
– Который?
– Кажется, Хаакон. Лорд сказал, это всё те же люди, что хотели сжечь мост. Мы взяли двоих, так что и они заберут наших. Может, они захотят совершить обмен.
Старый караульный потряс головой.
– Хаакон хороший человек. Я буду молиться Господу, чтобы он выжил среди этих проклятых язычников.
– Аминь.
Двигаясь мучительно медленно, Диса поползла назад в том направлении, откуда пришла. Она выругалась себе под нос из-за мужчин, охраняющих лагерь. Диса знала, что может отвлечь их, но чего ради? Ей нужно проникнуть внутрь без их ведома, чтобы свободно обыскать тюрьму. Она посмотрела на затянутое тучами небо, вдыхая ледяной воздух.
Скоро наступит ночь. Можно воспользоваться наступающей темнотой, чтобы проскользнуть через слепые зоны часового и скрыть свою личность, как только она окажется в лагере. С терпением охотника Диса забралась в укрытие между двумя сторожевыми постами и стала ждать наступления темноты.

14

Конрад Белый преклонил колени на молитвенной скамье, его мантия с мехом горностая была расстелена позади. Одетый в кольчугу из серебра и черного железа, в белом плаще, расшитом чёрным тевтонским крестом, лорд Скары сжимал в своих бледных руках четки и молился – о прощении, об отпущении грехов, о победе. Но прежде всего он молил Всемогущего Господа Бога о помощи, о прекращении мучивших его кошмаров.
Вокруг него закачался шатёр. Ночь принесла с гор на западе снежный шторм. Мокрый снег стучал по тяжелым парусиновым стенам; центральный столб, вырезанный из сердцевины огромного дуба, скрипел при каждом порыве ветра. Языки пламени плясали в кованой железной жаровне, дым оттуда поднимался к отверстию, где его уносил порывистый ветер.
Из соседних покоев шатра доносился звон стекла и серебряных приборов, пока отец Никулас готовил свой ночной напиток – отвратительную смесь из трав и настоек, которая, смешанная с молодым греческим вином, во многом облегчала лихорадку, мучившую Конрада с тех пор, как он вернулся с Востока.
– У тебя руки целителя, друг мой, – сказал Конрад после того, как ему стало лучше. – Где ты научился этому искусству?
Тогда Никулас улыбнулся – большая редкость для человека, который олицетворял собой слово «мрачность», – и ответил:
– От сестёр святой Этайн, в Кинкоре. Они воспитывали меня после смерти родителей при сожжении Дублина. Я перенял их умения, когда стал служить Господу в Лунде.
Но, несмотря на усилия священника исцелить это искалеченное войной тело, ничто не помогало трещинам в его душе. Каждую ночь повторялось одно и то же: бесконечное шествие кричащих лиц с горячим и зловонным дыханием, окровавленные руки, цепляющиеся за его ноги; вонь от кишечника и мочевого пузыря, жирного костного мозга и пенящейся крови; единственный горящий глаз седобородого старика. Его  Конрад видел чаще всего. Старик бродил по краям снов, теперь одетый в просторную мантию и широкополую шляпу, низко надвинутую на лицо. Он расхаживал и свирепо смотрел вокруг; невинность, которую Конрад видел в Константинополе, сменилась холодным коварством. От сияния этого глаза, объятого огнем, лорд Скары с криком проснулся, его тело покрылось холодным потом.
– Почему я боюсь его, Господи? – прошептал Конрад, четки – пятьдесят бусин из красного коралла, янтаря и самшита, отделанные серебром, – и украшенное эмалью серебряное распятие, позвякивали из-за того, что дрожали руки.
Взгляд бесцветных глаз Конрада упал на открытый манускрипт, лежащий на полке молитвенной скамьи. Он знал эту страницу, она была отделана в византийском стиле и спасена от константинопольских пожаров учёным монахом из свиты графа Балдуина. И хоть Конрад не мог разобрать смысла надписи – греческий, а не народная латынь, которую он знал, – он понимал, что это: Евангелие от Марка. На полях, ближе к низу, был красивый набросок лодки, раскачиваемой штормом, с фигурой Христа на носу, нарисованной красными чернилами. И тогда Конрад понял, что Всемогущий послал ему ответ.
– И, встав , – сказал Конрад, закрыв глаза и читая стих наизусть, – Он запретил ветру и сказал морю: умолкни, перестань. И ветер утих, и сделалась великая тишина. И сказал им: что вы так боязливы? как у вас нет веры? 
Конрад вздохнул. Кошмары были испытанием веры, и Искуситель принял облик старика, чей взгляд при жизни был добрым. Искуситель питался страхом, а страх подрывал веру. Заставлял людей сомневаться в воле Божьей. Даже малейшая трещина в праведной броне веры давала Врагу силу. Теперь Конрад всё понял. Если он поддастся страху, его настигнет проклятие.
– Милорд?
Конрад дёрнулся при звуке голоса священника. Он перекрестился, поцеловал крест на конце патерностера и встал на ноги. Отец Никулас принёс ему рог. Конрад взял его, поприветствовал священника и выпил всё залпом. Тепло напитка перешло в живот и конечности.
– Вы обеспокоены, милорд? – спросил Никулас, забирая рог у Конрада. – Я не хочу лезть не в своё дело, но я слышал, как вы читали Евангелие от Марка.
– Иногда я боюсь, что моей веры недостаточно, – сказал Конрад, поворачиваясь к открытому манускрипту. – Что, если я ошибаюсь? И все эти старания – лишь уловка Искусителя, чтобы отвратить нас от Господа? Что, если на самом деле я проклят?
– Тогда я скажу, что вы не до конца поняли слова святого Марка, – ответил Никулас. – У вас есть вера, милорд?
– Есть.
– Тогда почему вы боитесь? Доверяйте своей вере и словам Господа, которому мы служим. Искуситель не хочет, чтобы меч святого Теодора явили миру, поэтому он сеет сомнение в вашем сознании. Мы действуем по воле Господа и по воле короля – несём свет Божий в этот забытый уголок земель вашего брата и добываем ему орудие, которое принесёт славу нашему Господу! Не мучайтесь, лорд. Возрадуйтесь! – Глаза отца Никуласа загорелись праведным светом. – Возрадуйтесь! Так мы сможем принести добро!
Конрад кивнул. Он почувствовал, как в его конечности прилила сила.
– Ты прав, отец. Как и всегда. Ты…
Он услышал призрачный шёпот.
– Она идёт , – зашипели ему. – Несущая День и руну  Дагаз, дочь Ворона! 
Конрад повернулся, прищурившись и пытаясь разобраться в скоплении шума.
– Она идёт! 
– Милорд? В чём дело?
Конрад поднял руку, жестом прося отца Никуласа замолчать.
– К нам… проникли, – спустя время сказал Конрад. Он говорил медленно, словно в трансе. – Девчонка. Она хочет забрать наших пленных. Она из гётов, но… но такой они ещё не видели, она их пугает. Они видят… завесу над ней, вокруг неё. Её что-то защищает. Что-то небожеское. – Лорд Скары поднял голову и смерил священника своим бесцветным взглядом. – Где наши схваченные гёты?
– В молельном шатре, – ответил Никулас нахмурившись. – Под стражей. Один плачется о брате, который либо был убит, либо сбежал, скорее всего, он скоро обратится к вере. А второй остаётся непреклонным. Он и послужит примером.
Конрад кивнул. Он подошёл к выходу из шатра, оттянул полог и обратился к охраннику:
– Собери десять воинов и отправь их к молельне, но тихо! Не поднимай шум. Иди. – Затем он повернулся к отцу Никуласу. – Нам надо схватить эту птичку, живая она намного полезнее.

Темнота, усиливающийся ветер, холод и падающий снег – всё это обеспечивало Дисе прикрытие и помогало ей проскользнуть мимо часовых. Лагерь располагался вдоль старой, заросшей дороги, которая вела на юг от земель Вороньих гётов. Здесь не было никаких оборонительных сооружений; между голыми деревьями, словно грибы, росли палатки. Большинство из них стояли во тьме, но некоторые освещались изнутри светом ламп, хлопанье парусины перемежалось отрывистым храпом и тихими голосами. Потрескивали костры, и искореженные древки копий стучали друг о друга в порыве ветра.
Диса поплотнее закуталась в плащ, низко надвинув капюшон, и, держась зарослей деревьев, бродила по окраинам лагеря в поисках каких-нибудь признаков того, где могут находиться пленники.
Она выругалась про себя.
Девушке казалось, что на неё смотрят тысячи глаз. Диса понимала, что на ней не было креста и она выглядела, как нечто выползшее из леса; она знала, что не пройдёт даже простейшую проверку. Если на неё кто-то посмотрит, вся эта нехитрая маскировка провалится. Её разоблачат, и зубы псов Пригвождённого Бога разорвут её на части. И всё же она шла в глубь лагеря, к центру. Там просторный шатер занимал весь невысокий холм, последний перед заросшей сорняками дорогой, спускающейся к мосту.
Диса присела на корточки в тенистом укрытии рощи из выгнутых берёз и осмотрела его. Рядом с ней стояла ещё один, украшенный символами Пригвождённого Бога. Она увидела охранника, тот неподвижно стоял перед входом в большой шатёр и кутался в плащ, прячась от непогоды. Диса нахмурилась. Мужчина продолжал поглядывать в сторону украшенного крестами шатра; она видела, как он покачал головой. Он пошатнулся, когда особо сильный порыв ветра чуть не опрокинул его наземь – в том же воющем порыве Диса заметила, как откинулся полог, ведущий в жилище Пригвождённого Бога; этой секунды хватило, чтобы девушка увидела внутри нескольких мужчин с оружием наготове. Её взгляд метнулся к преклоненным заложникам, оба были связаны и с кляпом – одним был Ульф Видаррсон, а вторым – Флоки. Кажется, мужчины чего-то ждали, прислушиваясь. Бородатый и постриженный священник в чёрной рясе выглянул на улицу, а затем быстро закрыл вход.
И Диса, прячущаяся во тьме, почувствовала, как вокруг неё сжимаются зубцы ловушки. Ей хотелось закричать. Они знают, что я здесь, но как?  Она не оставила после себя следов, не шумела, не попадалась на глаза. Ей сложно было понять, как её обнаружили, но доказательства были налицо – они знали, что здесь есть кто-то , а также зачем он пришёл.
«Я была глупа , – отругала она себя. – Лучше вернуться в Храфнхауг и привести Гримнира, может, вместе с воинами ярла, и напасть на этот сброд, пока они не дошли до деревни ». Она уставилась на шатёр Пригвождённого Бога.
– Поцелуй их крест, идиот, – прошептала она. – Если так тебе сохранят жизнь, спой псалм и держи Спутанного Бога в сердце.
Диса медленно повернулась, чтобы выйти из лагеря тем же путём.
Внезапно послышался голос поверх воющего ветра.
– Несущая День, – сказал он, – и руну Дагаз ! Дочь Ворона, выходи!
Из-за шатра Пригвождённого Бога вышла фигура с кожей цвета молока и распущенными светлыми волосами; белая мантия развевалась на ветру. Серебро его кольчуги ловило и отражало отблески огня. Диса с ужасом узнала его – распятого человека из её кошмаров.
– Выходи, Диса Дагрунсдоттир! – проревел он.
По её спине пробежал холодок. Наверное, Флоки или Ульф проговорились; иначе откуда ему знать имя? Черт бы их побрал! 
– Выходи, и тогда твой драгоценный Флоки проживёт ещё один день! Выведите пленников, – сказал мужчина. – Выведите их сюда. Она знает, что они здесь и мы используем их как приманку для ловушки. Наша гостья умна.
Священник придержал дверь в шатёр Пригвождённого Бога, а четверо мужчин вложили оружие в ножны и выволокли Ульфа и Флоки. Ульф, который был немногим старше Дисы, рыдал, моля о пощаде через кляп. Но Флоки оставался непоколебимым. Он зарычал на своих похитителей, ругаясь сквозь ткань, завязанную узлом между челюстями.
– Ты пришла сюда из самого… – Бледный мужчина замолчал, словно прислушиваясь к чему-то неведанному. – Храфнхауга на земле Вороньих гётов. Мне нужна твоя деревня. Может, покажешь дорогу?
Весь лагерь оживился. Из палаток выходили люди, чтобы наблюдать за этой странной картиной. Неужели их лорд напился? Им овладели языческие духи? Но правда быстро пронеслась шёпотом по лагерю и пресекла эти сплетни: среди них прячется гёт.
Бледный человек зашипел на растущую толпу, призывая к тишине; он прислушивался, ожидая ответа, любого знака, что он добился своего. Но Диса прикусила язык и проглотила все слова, что вертелись на языке. Доносился лишь шелест ветра в голых ветвях. Священник пошевелился.
– Лорд Конрад…
– Нет, добрый отец Никулас, – сказал человек по имени Конрад. – Подави сомнения. Она там, в темноте, и слышит мой голос. Не так ли, птичка? Ты умна, раз не проклинаешь меня. Ты знаешь – если дать волю гневу, это выдаст тебя. Кто научил тебя этому? Твоя мать, Дагрун… воительница? Нет, не может быть. Она уже давно отправилась в тот ад, куда посылают вас, язычников.
Диса зарычала про себя. Что Ульф и Флоки наговорили этим скотам? Они что, выложили всё про каждого мужчину, женщину и ребёнка в стенах Храфнхауга? О Имир! Они оставили хоть что-то ? Даже кличка, данная Гримниром…
– Нет! Невозможно! – тихо прошипела она, округлив глаза. В её нутро прокрались нити страха. Этот молочный урод! Он назвал её птичкой – она чётко услышала это, – но эту кличку не знал ни Флоки, ни Ульф. Тогда как узнал он ?
Конрад улыбнулся.
– Я знаю больше, чем ты можешь представить, птичка. Ветер шепчет мне твои секреты; я слышу твои мысли в шорохе насекомых, а твои сны – в шелесте листвы. Я знаю твои страхи, Диса Дагрунсдоттир.
Теперь люди стали осматриваться вокруг палаток в поисках человека, о котором говорил их лорд-альбинос, – и гадая, не следуют ли они за проклятым безумцем.
– Колдун! – пробормотала она. Диса на дрожащих конечностях нырнула глубже во тьму и стала продумывать побег туда, откуда пришла.
– Как ты назвала меня? Сейдр?  – Конрад задумался об оскорблении, а потом пожал плечами. – Меня звали и хуже. Нет! Не убегай! – Он щёлкнул пальцами, прося своих людей привести Ульфа. – Ты убила одного из моих, так? Бедного Хаакона? Его призрак здесь, – Конрад казался удивлённым. – Но без скальпа, жалкое ты чудовище!
Люди начали шептаться и ругаться.
– Где его тело, лорд? – спросил один.
– Она оставила его… в овраге… с братом этого человека.
Ульф поднял распахнутые глаза, в которых теплился уголёк надежды. Но Конрад быстро раздавил его.
– Оба, к сожалению, мертвы. Не бойся, юный Ульф, – бледный лорд вытащил свой нож. – Не бойся. Она может спасти тебя одним словом. Ты слышишь, птичка? Ответь, и Ульф Видаррсон будет жить!
Флоки забился в верёвках, ругаясь и рыча через кляп. Он попытался встать, поджал под себя ногу, но охранники снова опустили его на колени.
В темноте Диса сжала в кулаке древко короткого копья так, что хрустнули костяшки пальцев; ногти левой руки впились в ладони. Эти острые приступы боли помогали. Ей хотелось наброситься, убить этого уродливого червяка с бледной кожей и красноватыми глазами. Хотелось вспороть ему живот и задушить его же внутренностями. Но она не двигалась. Она молчала. Она услышала голос Гримнира, эхом отдающийся в глубине её черепа: Издай хоть звук, и умрёшь! 
Диса молчала.
Спустя несколько мгновений тишины Конрад цокнул языком.
– Так тому и быть.
Он схватил Ульфа Видаррсона за волосы, откинул его голову назад; юноша брыкался и кричал через кляп с остекленевшими от ужаса глазами, но Конрад разрезал ножом крепкие мышцы и хрящи на горле молодого гёта.
Хлынула кровь. Ульф корчился и хрипел, извергая пену, пытаясь вдохнуть через обломки трахеи. Дымящаяся кровь стекала по его шее и груди. Конрад держал его за волосы, пока сопротивление юноши ослабевало. Потом, когда кровь превратилась в струйку, Конрад повалил его на землю, чтобы тот наконец умер.
– Это плата за моего человека, которого ты убила! – взревел Конрад. – Считай, что мы сравняли счёт. А что ты сделаешь, чтобы спасти славного Флоки? Или позволишь ему умереть так же, как и бедному Ульфу?
Он подошел к тому месту, где его воины держали Флоки на коленях, склоняя к земле. Сын Хределя бросил на Конрада убийственный взгляд.
– Ты обменяешь свою жизнь на его?
Из глаз Дисы хлынули непрошеные слёзы гнева. С беззвучным криком она ударила по земле сжатым кулаком. Глухие удары сыпались один за другим, слишком тихие, чтобы быть услышанными; она била до тех пор, пока костяшки пальцев не начали кровоточить, а кости угрожали треснуть. Она любила этого придурка. Правда! Она любила его с тех пор, как стала достаточно взрослой, чтобы распознать это ощущение в животе. Но Диса не будет рожать от него детей. Такова судьба жрицы Человека в плаще. Она не оставит после себя ничего, кроме славы своего имени, и эта слава должна на чём-то основываться. На битвах. И в этот момент серебристо-яркой истины она, к своему величайшему стыду, осознала, что любит славу – и осознание, что её имя будут вечно вспоминать с восторгом, – больше, чем что-либо. И кого-либо.
Она не умрет за Флоки Хредельсона, но убьёт…
Ноздри Дисы раздулись. Губы обнажили зубы в убийственном оскале. Она сосредоточилась на ярости, кипевшей прямо под её кожей. Ярость, красная как кровь, горячая, как вытащенные кишки. Она призвала духов земли…
И хоть они были ослаблены ненавистными символами Пригвождённого Бога и барьером из реки Хведрунг, тем не менее, они услышали её безмолвную мольбу.
Пока Диса наблюдала, Конрад вздрогнул, когда его поразила сила слабых духов; Белый колдун, который хотел повести армию на землю Вороньих гётов, огляделся так, словно потерял из виду то, что всего мгновение назад было прямо под носом. Он казался сбитым с толку.
Именно в этот момент Диса прыгнула. Мускулистые ноги перенесли её на несколько шагов вперёд; с диким рычанием она метнула копьё, зажатое в правом кулаке. Девушка не задержалась, чтобы проверить, попала ли в цель. Быстро, как тень под луной и ледяным ветром, она исчезла в ночи, ставшей ещё темнее из-за помощи духов.
Спустя мгновение к Конраду вернулась ясность ума.
– Уэйр! – закричал он, разворачиваясь и отталкивая ошеломлённого отца Никуласа в сторону. Бритвенно-острый наконечник копья Дисы рассек развевающийся край рясы священника и разорвал внешнюю поверхность бедра одного из одетых в кольчугу стражников. Мужчина закряхтел и отскочил в сторону.
Копьё глухо стукнуло при ударе и задрожало, его лезвие глубоко погрузилось… в землю всего в нескольких дюймах от Флоки. Было бы это метательное копьё, а не короткое, и в эту ночь сын Хределя присоединился бы к своим предкам, убитый милосердной рукой девушки, которую любил. Но норны всегда таили сюрпризы.
Он посмотрел на дрожащее копьё и замычал, как раненое животное.
Конрад вскочил.
– Тревога! – закричал он. – Будите воинов! Не дайте ей сбежать, поняли? Диса Дагрунсдоттир нужна мне живой!
Крик Флоки превратился в издевательский смех. Он смеялся, когда Конрад шагнул к нему и ударил по рту тыльной стороной ладони. Флоки смеялся сквозь окровавленный и слюнявый кляп. Он смеялся даже после того, как лорд Скары решил его судьбу.
– Пусть познает наказание Вараввы!
– Милорд? – переспросил стражник.
Конрад сплюнул, его глаза горели красной пеленой жестокости, когда он повернулся к мужчине.
– Распять его!

Диса бежала в ночи, до неё доносились крики Флоки. Звук его агонии преследовал её, пока она скользила от дерева к дереву; это были крики раненого животного, перемежаемые глухим стуком молотков. Что сказал тот человек, которого она убила в овраге? «Поцелуй крест или повисни на нём »? Она знала, что Флоки не сдастся, особенно после того, как этот червь убил Ульфа. Диса вытерла глаза, смахивая слёзы. Это были слёзы стыда; её лицо горело от них. Она подвела Флоки; нарушила клятву вернуть его, отреклась от него и оставила целым и невредимым в лапах врагов. И она позволила Ульфу умереть.
Лезвие обвинений глубоко вонзилось в сердце. Сигрун не позволила бы этому случиться. Нет. Сигрун, её мать, даже Ауда придумали бы какую-нибудь хитрую уловку, чтобы вернуть всех домой. Гримнир забрал бы их домой после того, как убил всех до единого в этом жалком лагере. Даже Халла увела бы их в безопасное место. «Но не я! Нет , – подумала она, – я ввязалась в это как последняя дура, и к чему это привело? Они мертвы или почти мертвы, а я бегу назад, чтобы найти юбки, за которыми можно спрятаться! » Во рту у неё стоял привкус желчи.
Диса так отвлеклась на эти мысли, что не осознала, насколько близко подобралась к караульным. Она думала, что миновала их, и перешла на размашистый шаг охотящегося волка, поэтому удивилась, когда перед ней выросла фигура.
Часовой крикнул, когда девушка столкнулась с ним. Они упали на спину, задрав локти и колени. Часовой – молодой норвежец с короткой золотистой бородой – потянулся за рукоятью меча; Диса ударила его и вскочила на ноги.
– Имир тебя побери! – прорычала она, вытащив нож из ножен. Первый удар пришелся на его плечо в кольчугу. – Фо! 
Диса отошла назад, когда часовой поднялся на ноги; она приготовилась уклоняться от ударов. Но мужчина остановился на полпути, а меч так и повис над головой. Его глаза округлились; позади себя Диса услышала скотобойные звуки стали, рассекающей плоть, – но не осмелилась обернуться. Ей нельзя отводить взгляд от врага перед собой, чтобы оценить резню за спиной.
Молодой норвежец попятился назад; он выронил свой клинок, а затем повернулся и побежал к лагерю, крича во всё горло. Диса воспользовалась возможностью. Она выхватила из-за пояса франкский топор, замахнулась и метнула его изо всех сил. Тяжёлое лезвие дважды перевернулось, а потом ударилось острием в основание шеи норвежца. Удар расколол воротник его кольчуги, наконечник топора погрузился в твёрдые кости шейного отдела позвоночника.
Часовой упал.
Быстрая, как змея, Диса извернулась и снова приняла боевую стойку, держа нож наготове. Второй часовой был всего в паре ярдов позади неё, но стоял на коленях, позабыв о роге, его руки безвольно висели по бокам. Кровавая трещина из раздробленных костей и куски мозга красовались там, где должно было быть его лицо, – лезвие бородовидного топора раскроило его голову почти до подбородка.
Нависая над ним и держа одну руку на рукояти топора – другая представляла собой кулак, выкованный из черного железа, – стояла женщина со шрамом на лице и заплетёнными в косы волосами цвета древесного пепла, одетая в кожу и кольчугу. Она кивнула в сторону человека, которого убила Диса.
– Забери свой топор и иди за мной, – прорычала она, – если не хочешь, чтобы эти псы Белого Христа нашли тебя.
Диса кивнула и попятилась от женщины, которая была почти такого же роста, как Бьорн Хвит, вложила нож в ножны и вырвала топор из шеи норвежца. Он слабо застонал, цепляясь за землю. Диса ударила его ещё раз, на всякий случай.
Девушка обернулась, когда женщина вытащила свой топор из трупа второго часового.
– Я знаю тебя, – сказала Диса. Женщина была ей знакома, но она не могла вспомнить, где видела её.
Женщина изогнула бровь.
– Я Ульфрун Железная Рука, дитя. Меня многие знают, и некоторым даже повезло выжить после встречи со мной.
Ульфрун . Её сон, тележка с отрубленными головами. И одна принадлежала женщине по имени Ульфрун – и эта женщина словно была ей матерью. Диса стряхнула своё замешательство.
– Я Диса Дагрунсдоттир.
– Я знаю. Идём.
И, словно тени, две женщины растворились в ночи.

Ульфрун повела её на запад, на поросшие лесом холмы с видом на Рог. Девушке казалось, что они бегут не одни; краем глаза она дважды замечала волчий мех. Она задумалась, хоть и запоздало, с какой женщиной бежит. Через час, когда ночь начала подходить к концу, они дошли до лагеря под нависающим утёсом, спрятанным от глаз за барьерами из колючек и тисовых ветвей, сплетённых шкурами; за ними теплели костры, хоть почти и невидимые.
– Мы идём, – предупредила Ульфрун, ведя Дису перед собой. Из засады поднялись люди, гиганты с каменными лицами в плащах из медвежьих шкур, с тяжелыми копьями и топорами наготове; среди них были люди поменьше, худые и дикие, одетые в волчьи шкуры, кожа вокруг их глаз была вымазана чёрным. Они оскалили пожелтевшие зубы в приветственном рычании.
Все они уставились на Дису так, словно Ульфрун принесла им кролика для забавы.
Ульфрун прошла мимо девушки и направилась в дальний конец лагеря, куда с другой стороны входили два десятка мужчин в волчьих шкурах и вооруженных арбалетами с вырезанными рунами и стрелами с железными наконечниками, украшенными ястребиными перьями. Они тихо заговорили с Ульфрун, некоторые поглядывали в сторону Дисы. Девушка попыталась подойти поближе, чтобы услышать, о чём они говорят, но один из людей-медведей преградил ей путь. Он посмотрел на неё сверху вниз нежно-карими глазами.
– А ты кто, сестрёнка? – прогремел он.
– Я из Вороних гётов, – ответила она. Диса попыталась обойти его, но он остановил её, протянув руку.
– Она поговорит с тобой, когда будет готова. Меня зовут Бродир. Садись выпей со мной и расскажи о своём народе. Они все такие же маленькие, как и ты? – спросил медведь. Он махнул рукой другому, который дал ему рог тёплого вина. Передал дальше Дисе, которая приняла его с кивком.
– Большинство намного больше, – ответила она. Здесь правда  было тепло, и на неё накатила усталость прошедших дней. Она вздохнула и села на распиленное бревно у одного из костров. – Наша земля начинается за рекой и тянется на день. Мы охотимся, обрабатываем землю, иногда торгуем с народом Эйдара или торговцами-моряками из Швеции. Мы редко высовываемся. У нас нет ничего ценного, что бы стало причиной войны. Поэтому я не понимаю, что нужно этому белому колдуну. Кто он и почему он угрожает моему народу?
Бродир нахмурил брови и медленно заговорил:
– Он гадкий червь. Конрад Белый сделал себе имя в Миклагарде несколько лет назад. Он лорд Скары, которая за водой, и брат молодого короля шведов. А чего он хочет… – Гигант наклонился вперёд и вытянул кожаный шнур из рубахи. На нём висел серебряный амулет – Мьольнир, заколдованный молот Тора. Он мягко коснулся им татуировки ворона на щеке Дисы. – Он хочет положить конец древности. Он начал крестовый поход против нашего народа, сестрёнка. И мы, сыны Медведя и Волка, ответим ему!
Ответом ему послужили тихое рычание и свист.
Диса переводила взгляд с одного на другого, пока снова не вернулась к Бродиру.
– Вы все берсерки ?
Бродир пожал плечами.
– Некоторые, другие – ульфхеднары , люди-волки. А некоторые – просто хорошие люди, которые поклялись избавить мир от Белого Христа.
– Скоро это произойдёт, – сказала Диса, уставившись на своё вино.
Бродир бросил на неё косой взгляд.
– Ты будто уверена в этом, сестрёнка.
– Так и есть, – ответила Ульфрун. Женщина подсела к ним, когда один из медведей подвинулся, чтобы освободить ей место. Другой передал ей рог с вином. Она выпила его в три глотка, а потом протянула, чтобы налили ещё. – Она несёт Дагаз  и День.

Волк сразится с Волчицей в тени Ворона;
Век топора и век меча, когда День перейдёт в Ночь.
И сыновья Имира будут плясать, когда Гьяллархорн
Ознаменует гибель народа Пригвождённого Бога.

Диса сузила глаза на слова пророчества.
– Откуда ты это знаешь?
Ульфрун улыбнулась.
– Я Волчица. А наш бледный друг из того лагеря – Волк, его зовут Призрачным волком Скары, а тень Ворона…
– Это Храфнхауг, – прошептала Диса. – А как День перейдёт в Ночь?
– Да, – добавил Бродир. – И что за сыновья Имира?
Ульфрун пожала плечами и задумчиво потёрла руку над железным кулаком.
– Кто знает? Ясно лишь то, что пророчество сбывается. То, что мы сделаем в ближайшие несколько дней, приведёт к гибели народа Пригвождённого бога. Но нам надо двигаться дальше, опередить этот сброд и встретить их в Храфнхауге, в самом сердце земли Воронов. Твой народ станет сражаться вместе с нами?
Диса подняла глаза.
– Да. Но я прошу об одолжении, ярл Ульфрун: дай мне своих людей. Мой народ ждёт, что я вернусь с сыном моего ярла, которого захватили шавки колдуна. Помоги мне освободить его! Мой друг…
– Твой друг висит на кресте, – сказала Ульфрун. – Скорее всего, он умрёт к закату. Если ты вернёшься, хоть с моей помощью, хоть без, то просто умрёшь вместе с ним.
Диса сжала челюсти.
– Зато он не умрёт один. Одолжи мне хотя бы лук, чтобы я подобралась к нему и положила конец его страданиям!
Ульфрун почесала и потёрла подбородок, прямо как мужчина – свою бороду. Диса видела, что она разрывалась между двумя мнениями. Часть её хотела быть осторожной, привести своих людей в Храфнхауг и дождаться часа пророчества; а другая жаждала расквасить нос этому выскочке-крестоносцу. Она переводила взгляд с Бродира на старого ульфхеднара , седобородого мужчину, закутанного в волчий мех.
Бродир пожал своими могучими плечами.
– Ты с братьями-волками не просто так осматривала их земли. Почему бы не нанести им удар?
Ульфрун откинулась назад и нахмурилась.
– Ты готов рискнуть пророчеством?
– Откуда нам знать, что угрожает пророчеству, а что – нет? Судя по всему, если мы выиграем, то так было суждено. Но если проиграем, разве нельзя сказать то же самое? Я оставлю это на волю норн.
– Форне? – Ульфрун взглянула на старого ульфхеднара , который наклонился в сторону и сплюнул.
– Чем больше этих крестовиков мы убьём здесь, тем меньше придётся убивать там, – мотнул мужчина, Форне, головой в сторону Дисы.
На какое-то время Ульфрун замолчала. Потом, кивнув, оглянулась через плечо.
– Херрод, принеси Скадмада.
Херрод, самый молодой среди этого народа и всё равно лет на десять старше Дисы, принёс Ульфрун промасленный кожаный мешок. Из него она достала арбалет. Его приклад был сделан из крепкого тиса, покрыт резьбой и инкрустирован светлыми рунами; замок и спусковой крючок были сделаны из железа, а лук – из смеси материалов: дерева, рога и сухожилий.
Ульфрун протянула приклад Дисе.
– Это Скадмад, убийца. Она отправила тридцать крестовиков в руки их Пригвождённого Бога, и она не промахивается. Возьми её и освободи сына своего ярла – любым путём. А мы тем временем убедимся, что этот бледный засранец не будет тебе мешать, правда, парни?
Ворчание и волчий вой эхом отражались от каменных стен утёса, пока сыновья Ульфрун Железной Руки готовились к войне…

15

Над Рогом наступил рассвет, холодный и бессолнечный.
Отец Никулас плотнее закутался в плащ, спасаясь от холода. Священник закусил губу, наблюдая за шестерыми мужчинами, которым Конрад поручил выкопать три могилы в каменистой почве. Тела Хаакона и двух убитых прошлой ночью часовых лежали неподалеку, омытые, умащенные и завёрнутые в плащи, их головы были покрыты короткими отрезами полотна. Он рассматривал мёртвых, пока живые взламывали землю. Хаакона нашли в овраге, как и предсказывал Конрад, вместе с мёртвым язычником; двух других обнаружили после того, как прошлой ночью утих хаос, на восточной окраине лагеря. У обоих были раны от топора или лезвия, но у одного – люди из похоронной команды называли его Эгилем – были признаки смерти от удара значительно тяжелее.
– У нашей птички была подмога, – пробормотал Конрад. Другие гёты – он был уверен. Но сколько? И какие неприятности они принесут за собой, когда их армия войдёт на территорию племени Ворона? Никулас поднял голову, его глаза обшаривали поросший лесом северный берег Рога. По правде говоря, священник не ожидал такого быстрого сопротивления. С тех пор как Никулас пересек реку гётов с южного края озера Венерн, под навесом мрачной и окутанной туманом горы, которую местные называют Шляпой Тролля, он чувствовал себя не в своей тарелке. С каждым последующим шагом в нём росло ощущение пристального внимания. За ними что-то наблюдало. Даже здесь, среди помазанных воинов Господа, священник чувствовал себя нагим перед взором великого Искусителя.
Искусителя, чьё убежище лежало впереди, за рекой.
Отец Никулас собрался с духом. Где-то в этом сыром уголке ада, защищаемом воющими, безбожными дикарями, лежал курган; под этим курганом, все ещё заключенные в объятия скелета убитого им дракона, лежали кости святого Теодора. Его рука всё ещё сжимала рукоять меча, а лезвие было окроплено кровью нашего Спасителя. Наступление крестоносцев служило не только королю, но также Богу и церкви. Даже если ему придётся убить каждого язычника на пути отсюда до врат рая, Никулас всё равно донесёт кости блаженного Теодора до Лунда. Он станет свидетелем того, как меч Христа приведёт королевские армии к победе. И он будет радоваться, когда свет Христа прольётся во все уголки и закоулки севера, чтобы раз и навсегда изгнать заразу древнего язычества…
– Отец, – сказал один из солдат похоронного отряда.
Никулас моргнул. Он стряхнул с себя оцепенение и посмотрел вниз на людей, которые трудились перед ним.
– Что вы сказали?
– Я спросил, достаточно ли глубоко?
Никулас кивнул.
– Подойдёт.
Мужчины выбрались из могилы по колено и начали складывать туда тела убитых товарищей. Затем они отошли и стали ждать отца Никуласа. Священник перекрестился.
– Requiem æternam dona eis, Domine , – начал он. – Господи, даруй им вечный покой. И пусть вечный свет сияет над ними, а земля им будет пухом. Аминь.
– Аминь, – повторили шесть солдат перекрестившись.
Никулас кивнул.
– Будет воля Господа, мы свидимся с нашими братьями в Судный день.
– Или раньше, если попадёмся под чёртов языческий топор, – сказал самый старый из них. Остальные хмыкнули. – Давайте закопаем их, пусть познают покой.
Пока они работали, отец Никулас оглянулся на лагерь. Звук молотков и пил эхом раздавался оттуда, пока рабочие бригады ремонтировали мост; остальная часть армии собирала лагерь. Лорд Конрад хотел выступить до полудня, вражеская земля и была всего-то в паре миль.
– Надо их просто подкупить, – сказал один из солдат. – Я про язычников.
Никулас повернулся и с удивлением посмотрел на шестерых.
– Кто это сказал?
– Я, – говорящим был молодой дан, один из торговцев, отозвавшихся на призыв Конрада. – Разве не так поступают южные лорды, когда им что-то нужно? Бросаются золотом, пока враг не сдастся сам? Нужно предлагать язычникам золото до тех пор, пока они не преклонят колени перед Богом и не отдадут кости святого. Жадность сделает за нас всю работу.
Остальные фыркнули.
– Ты идиот, Свейн, – сказал старый солдат.
– Как и принцы с королями, старый пердун, – осклабился Свейн.
Никулас помотал головой.
– Спасение нельзя купить, – сказал он. – Его надо заслужить тяжёлым трудом и кровью. Не доверяйте тому, кто клянётся Богу в верности, но не пролил крови Кресту.
– Хорошо сказано, отец, – отозвался старый крестоносец. – Мы…
Внезапно мужчина упал вперёд, поперёк наполовину закопанной могилы. Остальные засмеялись.
– Может, я идиот, зато стою на ногах, – сказал Свейн.
Как и они, Никулас подумал, что старый крестоносец просто потерял равновесие. Священник подошел, чтобы помочь ему подняться… и увидел наконечник арбалетной стрелы, торчащий из основания его черепа.
– Боже милостивый! – рухнул Никулас.
– Там! Вон там!
Могильная охрана нырнула в укрытие, когда вокруг них засвистели стрелы. Свейн, который поднял отца Никуласа на ноги, закричал и выругался, когда стрела пронзила его бедро.
– Уходите! – прорычал он, отталкивая священника. – Вперёд! Предупредите остальных!
– Язычники! – закричал Никулас, пригибаясь и убегая в вихре чёрной ткани. – Язычники в лагере!
Завывая, как звери их шкур, люди-волки Ульфрун, её ульфхеднары , атаковали с юга.

На северной стороне лагеря, на мосту через реку Хведрунг, Конрад ходил по недавно отремонтированным участкам. Он изучал доски под ногами и проверял их в тех местах, где плотники соединили новые доски с наполовину обуглившимися.
– Хорошая работа, Арнгрим, – сказал он командиру своих механиков, тощему и костлявому мужчине, чей отец строил корабли. Тот передал знания о строительном деле своему сыну, который, в свою очередь, снабжал Призрачного волка Скары башнями, таранами, переносными стенами, шахтами. – Мост выдержит?
Арнгрим замычал и хмыкнул, затем пригладил свою жёсткую бороду, потеребил кончики усов. Он осмотрел мост опытным взглядом и через мгновение кивнул.
– Я бы не стал пускать по нему кавалерию и полный обоз, но мост должен выдержать.
– Но ты не уверен?
Арнгрим цокнул языком.
– Я уверен, милорд. Он крепче некуда. Просто… – мужчина осёкся и немного покраснел.
– Что?
– Вы подумаете, что я схожу с ума.
– Я оставляю эти суждения Господу, – сказал Конрад. – Ну же. Выкладывай. Что ты думаешь об этом мосте?
– Вот, давайте я покажу, – ответил Арнгрим.
Он повёл Конрада к концу моста со стороны лагеря. Там он перегнулся через деревянные балки и указал на опоры.
– Смотрите, – сказал он, и Конрад проследил за его жестом. – Это простой арочный мост. Большая часть веса приходится вот на такие опоры с каждой стороны.
Конрад кивнул. Он увидел грубый деревянный цилиндр, основание которого терялось среди подлеска на берегу реки.
– И? Выглядит вполне обыденно.
– Отсюда – да, – ответил Арнгрим. – Но я спускался туда, чтобы проверить, нет ли гнилых мест, ведь это дерево, которое постоянно увлажняется из-за реки. И сейчас вы подумаете, что я идиот или безумец, но мне кажется, что изначально этот мост построил не человек.
Конрад сдержал издевательский смешок. Он посмотрел на Арнгрима, потом снова на опоры. Его механик был одним из самых надёжных людей, каких он когда-либо встречал, – трезвый и практичный, не любитель фантазировать. Если уж ему  показалось, что здесь что-то не так, Конраду нужно отнестись к этому внимательнее.
– Сказал бы мне это кто-то другой, я бы посчитал, что им овладела какая-то ересь.
– Я тоже, милорд, – ответил Арнгрим, – и я никому об этом не скажу и унесу это с собой в могилу.
Механик снова указал на балки под ними.
– Эти опоры? Это не обычный брус, установленный на каменном фундаменте. Это ясень. Живой ясень с глубокими корнями. Все четыре опоры, образующие арку… это ясени. Настолько огромные, что даже четверо парней не смогли бы обхватить их руками. А корпус арки, который поддерживает дорожное полотно, сделан из переплетённых ветвей. А, и ещё. Те идиоты сожгли только старые, гнилые доски – то, чем должен быть весь  этот чёртов мост: гнилой корягой, которая вот-вот свалится в воду.
Конрад кивнул. Его призраки молчали; они столпились на краю его поля зрения, не желая пересекать мост. Он задумался, не оставят ли они его здесь.
– Вот почему мост не сгорел, – сказал Конрад. – Это живое дерево.
– Как сама природа. Вы помните моего старика? Отца моего отца? Он отправился с лордом Магнусом в Хальберштадт, но в итоге не принял Крест.
– Да, я помню его. Кажется, его звали Скалли. Он сказал, что «хотел просто посмотреть, из-за чего весь сыр-бор».
Арнгрим улыбнулся.
– Он самый. Так вот, он был язычником до мозга костей. Магнус знал и никому не говорил, потому что ценил его превыше веры. Старик Скалли рассказывал мне сказки. Например, о таких мостах, как этот, построенных у чёрта на рогах. Говорил, что это мосты троллей. Я назвал его сумасшедшим. Но теперь мне кажется, что надо бы извиниться перед своим стариком. – Арнгрим выпрямился. – Подумайте, как так вышло, что никто не знает про эту землю? Ни одна душа в Эйдаре не могла сказать нам, в каком направлении лежит земля Вороньих гётов. Мы оказались здесь только потому, что выследили тех четырёх парней. И это ведь оседлая страна, так? У короля есть поместья на берегу озера Венерн. У норвежских лордов повсюду настроены охотничьи домики. Рыбаки и торговцы без конца плавают по этим водам… и всё же этот уголок остался диким и забытым. Дорога, которую никто не помнит, заканчивается мостом троллей через реку, о которой я никогда не слышал? Всё это говорит мне о том, что нужно действовать осторожно.
– А знаешь, о чём всё это говорит мне, друг мой? – ответил Конрад, хлопая Арнгрима по широкому плечу. – О том, что мы идём в нужном направлении. Проверь мост последний раз. Я вернусь в лагерь и отправлю сюда первый отряд. У нас ещё много времени, чтобы…
Призраки на краю поля зрения Конрада выкрикнули свои предупреждения за мгновение до того, как красные глаза альбиноса уловили угрозу. Крики тревоги донеслись с дальнего берега реки, где люди бригады Арнгрима – два десятка солдат, одновременно и плотники, и чернорабочие – принялись разбирать свою мастерскую под открытым небом, убирать пилы и заливать водой маленькую кузницу, где железный лом превращался в гвозди для настила моста.
– Что за дьявольщина? – спросил Арнгрим.
Люди хватали щиты и копья, когда из леса вышла цепочка фигур. Сначала Конрад решил, что мохнатые существа – это тролли, которые пришли забрать своё из загребущих рук человека; но потом он заметил голую кожу, топоры и обнажённые мечи в кулаках и понял, кто это такие.
– Берсерки! 
Конрад уже хотел приказать Арнгриму увести своих людей обратно на середину моста, когда случилось кое-что ещё: из лагеря донеслись тревожные крики, за которыми последовал пронзительный звук рога. Призрачные голоса, едва слышные из-за шума, внезапно изменили тон своих предупреждений. «Мальчик , – шипели голоса, нестройные и жуткие. – Ей нужен мальчик ».
– Они пришли за мостом! – зарычал Арнгрим. – Что прикажете, милорд? Милорд?
Но Конрад замер – неподвижный, как мраморная статуя; но застыл он не от страха и нерешительности. Его разум нёсся вперёд, обрабатывая то, что он видел, чувствовал, слышал и ощущал: он отметил, как медленно приближались берсерки , желая, скорее, сеять хаос, а не убивать; у них не было пены изо рта и остекленевших глаз, что указывало бы на их знаменитую боевую ярость. Крики и сигналы тревоги из лагеря, призрачные голоса, повторяющие «она» и «мальчик»…
– А она упёртая, эта птичка.
– Милорд?
– Возвращайся в лагерь! – сказал Конрад, поворачиваясь.
– И отдать им мост? Если они собьют опору, лорд, можно сразу заканчивать крестовый поход и начать сражаться за доски и гвозди!
– Им не нужен мост, Арнгрим, – ответил лорд Скары. – Они хотят убедить  нас, что пришли за мостом, чтобы мы сбежали из лагеря и собрались здесь! Это отвлекающий маневр! Они идут за молельным шатром на юге! Им нужен Крест!

Диса шла прямо за ульфхеднарами , двигаясь так же быстро и бесшумно, как и опытные воины-волки. Она осознала, что к этому и готовил её Гримнир: бить быстро, сильно и тихо; убивать, а потом растворяться в тени. Она крепко сжимала Скадмад, пока бежала по лесу и огибала заросли ежевики и терновника, одну стрелу она зажала в зубах, а две других – в кулаке. Напряжение скрутило её внутренности. Девушка понимала, что это было опасение, даже страх. Страх перед тем, что ей придется сделать, если попытка освободить Флоки Хредельсона провалится.
У трёх могил, где Форне и его быстроногие братья напали на первых крестоносцев, девушка отошла от ведущих воинов и осталась у деревьев. Она обошла вокруг, пока не смогла ясно разглядеть крест, который колдун Конрад приказал воздвигнуть перед шатром Пригвождённого Бога. Диса опустилась на колени под прикрытием давно поваленного дерева, некогда гиганта, от которого теперь остался только покрытый мхом скелет. Она прислонила Скадмад к бревну и выглянула. Узел в её животе затянулся.
У Дисы перехватило дыхание при виде обнажённого тела Флоки, раскинутых на грани перелома рук, свисающих с гвоздей, вбитых в его запястья. Его голова упала вперед, подбородок покоился на измазанной кровью груди; ноги были слегка согнуты, пятки опирались на кусок дерева, который они прикрепили к кресту. Даже сквозь шум битвы Диса услышала, как он застонал, выпрямляя ноги. Он ударился головой о центральную перекладину креста, его рот открылся в беззвучном крике. Диса почувствовала, как когти горя вонзаются в её сердце. Девушка подавила рыдание, направила его глубоко в себя и выдохнула через раздутые ноздри.
Ей нужно освободить его. Но как? Основной удар их наступления пришелся на южный край лагеря. Диса слышала вой людей-волков, крики тревоги; треск и скрежет стали, глухой стук клинков, ударяющихся о щиты. Там вспыхивали пожары, чёрный дым поплыл по лагерю, когда солдаты Ульфрун опрокидывали жаровни и выхватывали горящие поленья из костров, чтобы бросить в палатки. Атака берсерков  на севере не отвлекла основные силы крестоносцев, как они надеялись. Крестоносцы не стали защищать мост. Диса увидела вспышки белого – белые волосы, белая мантия, – когда лорд Скары собрал людей и образовал стену из щитов вокруг шатра Пригвождённого Бога. И вокруг Флоки.
Девушка не понимала, как ей проскользнуть внутрь и освободить его. Никак. Не через стену щитов. Узел в её животе сжался в конвульсиях; Диса наклонилась в сторону, выплюнула стрелу, зажатую между зубами, и её вырвало. Вытирая желчь с подбородка, она услышала мягкие шаги, когда к ней подошла Ульфрун. В дневном свете эта женщина напоминала Дисе бабушку, Сигрун. Обе носили шрамы сражений наряду со шрамами жизни, приобретёнными за то время, пока они проявляли себя; у обеих были жёсткие, холодные как лед глаза, но взгляд Сигрун раскрывал сморщенную, злую душу, а глаза Ульфрун горели жизнью.
– Отдай мне Скадмад, – сказала она, присев рядом с Дисой. – Найди Форне и омой свой топор кровью крестоносцев. Я тут справлюсь.
– Нет, – ответила Диса. – Я обязана. Я ему должна.
Ульфрун вздохнула.
– Тогда действуй быстро. Не мучай его. – Женщина взяла одну стрелу из руки Дисы и приставила её к арбалету. Её наконечник сверкал смертью, отражаясь серым в утреннем свете. – Назови его имя и стреляй. Скадмад сделает остальное. Как я и говорила, убийца не промахивается.
Диса кивнула. Она приставила приклад арбалета к плечу и опёрла большую часть веса Скадмад на ствол упавшего дерева. Девушка попыталась нарисовать в голове лицо Гримнира – его безжалостный оскал, его бессердечие, его обычную жестокость. Но вместо этого она вспоминала последнюю встречу с Флоки, когда тот стоял в дверях хижины Колгримы перед тем, как бежать с друзьями из Храфнхауга. Он подмигнул ей и улыбнулся. Когда мы увидимся в следующий раз, я буду стоять на корабле из золота!  Диса вытерла глаза и зарычала, смазывая слёзы костяшками пальцев.
– Идиот, – прошептала она.
– Ты видишь его? – протянула сбоку Ульфрун.
Диса снова вытерла глаза и кивнула.
– Тогда стреляй. Назови его имя…
Рука девушки замерла над спусковым рычагом. Осталось нажать. Диса выдохнула и потрясла головой, проясняя сознание.
– Отойди, – зашипела Ульфрун. – У нас почти не осталось времени. Вовсе не стыдно отказаться от такого дела. Отложи Скадмад и оставь это мне, дитя.
– Я же сказала, я сама! – рявкнула Диса.
Она снова сосредоточилась на арбалете – и на милосердном освобождении, которое он подарит Флоки. Диса судорожно вдохнула, задержала дыхание и медленно выдохнула. Она опёрлась на приклад. Она прицелилась, положив пальцы на спусковой рычаг. А потом зашептала:
– Я не дитя. Я Дочь Ворона, носительница руны Дагаз , несущая День, избранная норнами. Я жрица Человека в плаще, бессмертного вестника Спутанного Бога, – её голос задрожал, и она добавила: – И я… я твоя смерть… Флоки Хредельсон.
Флоки дёрнулся, поднял голову, его треснувшие губы тронула усталая улыбка, словно имя, шепотом произнесенное Дисой, долетело до него сквозь шум битвы. Когда она нажала на спусковой рычаг, Скадмад со скрежетом и глухим стуком выпустила стрелу, а Диса Дагрунсдоттир закрыла глаза.

Атака завершилась так же быстро, как началась, люди-волки растворились в лесу, унося с собой убитых и раненых. Над лагерем крестоносцев стоял дым.
Арнгрим кивнул лорду Скары.
– Вы были правы, милорд.
Конрад сжал руку механика и улыбнулся.
– Молись, чтобы тебя не было рядом, когда я ошибусь. – Он приказал стене щитов разойтись, за исключением армии присягнувших ему воинов во главе с командиром Старкадом, которые должны были стоять на страже вокруг молельни.
Под командованием Конрада было пятьсот воинов, облачённых в кольчуги сыновей Скары, которые присягнули своему прославленному лорду; их ряды пополнили наёмники из Дании и банда норвежских разбойников, жаждущих золота и спасения. Одноглазый старый пират по имени Краки Рагнарсон возглавил данов численностью около четырехсот человек, а триста с лишним норвежцев следовали за своим ярлом, Торвальдом Рыжим.
Конрад послал Торвальда с отрядом удерживать мост, а Краки занялся лечением раненых и подсчетом убитых, ему помогали монахи Никуласа, брат Мартен и брат Йохан. Покончив с этим, Конрад обратил внимание на прибитый к кресту труп в центре лагеря.
Они пришли за мальчиком. Два десятка его людей погибли, а ещё десять получили ранения, и ради чего? Ради безбородого парня? Ради глупой любви какой-то глупой девчонки, решившей поиграть среди воинов? И когда она не смогла достать его, когда поняла, что его не спасти, Диса Дагрунсдоттир покончила с жизнью Флоки, выпустив арбалетную стрелу в его правый глаз.
– Боже, спаси меня от такой любви, – пробормотал Конрад. Но как бы ему ни было больно это признавать, он знал, что Арнгрим был прав. Языческие духи защищали своё; если бы не эти четверо мальчишек и их глупый план сорвать крестовый поход, предначертанный Богом, Конрад сомневался, что даже его разведчики смогли бы найти путь в землю Вороньих гётов. Они бы выставили себя дураками или того хуже.
– Перед какими бы дьяволами ни преклонялся этот мальчик, – сказал Конрад Никуласу, когда священник подошёл к нему, – похоже, они намерены держать кости святого Теодора, как и его меч, подальше от нас, добрых последователей Христа.
– У них не получится, – ответил Никулас. – Как же иначе? С нами Господь.
– На то воля Господа!
Все солдаты подхватили эту фразу:
– Deus vult!  На то воля Господа!
– Снимите его, – приказал Конрад, поворачиваясь. – Оставьте его языческие кости псам!
– Стойте! – отец Никулас страстно схватил Конрада за руку. Священник уставился на крест широко раскрытыми глазами. – Смотрите!
За время драки облака над головой поредели; теперь сквозь них можно было разглядеть голубой небосвод. С небес било копьё солнечного света, пронзая облака и дым и окутывая молельню и крест золотым сиянием. Окутанное этим светом тело на кресте приобрело возвышенную красоту – от падающих на глаза волос до таинственной улыбки, навсегда застывшей на его губах. В этот момент Никулас увидел лицо Искупителя.
– Свидетельствуйте! – воскликнул священник. – Свидетельствуйте, о воины Христовы! Мы стоим на краю языческих земель, но Бог с нами! В этот день мы потеряли товарищей, но Бог с нами! И армия, которая знает Бога, – это армия, которая знает победу!
– Победа! – повторили крестоносцы. – На то воля Господа!
Лорд Конрад перекрестился. Он наблюдал, как Никулас подошёл к одному из солдат и забрал его копьё.
– Но, придя к Иисусу , – процитировал священник, – как увидели Его уже умершим, не перебили у Него голеней, но один из воинов копьем пронзил Ему ребра, –  он высоко поднял оружие, его острый край блеснул в золотом свете, – и тотчас истекла кровь и вода. 
Никулас пронзил бок Флоки, и, ко всеобщему изумлению, из раны полилась кровь и вода.
Мужчины упали на колени. Поднялись крики и вопли. Некоторые открыто рыдали.
– Это чудо, – заявил Никулас, бросая копьё его владельцу. – В смерти этот язычник был освящен самим Господом! Всевышний избавил его от греха неверия и сделал его душу христианской! Он даровал ему вечную жизнь! Похороните его, милорд! Похороните его, как похоронили бы почитаемого святого! Ибо он открыл нам правду о нашей борьбе сегодня и в последующие дни: мы благословлены, и мы не одиноки! Вперёд, к земле жалких язычников! Вперёд, к силе и славе Христа Всемогущего! На то воля Господа!
Никулас стоял перед армией словно древний пророк, его глаза горели огнем, а борода казалась дикой золотой копной в льющемся с небес свете.
– Deus vult! 

Часть вторая. Вигрид

16

В подвале дома Гримнира, окруженном стенами из камня с вырезанными рунами, Халла склонилась над чугунной чашей, наполненной дымящейся водой, и пыталась предсказать будущее. Эта созданная в незапамятные времена чаша попала в Мидгард, когда народ Гримнира бежал из Ётунхейма, но Гиф так и не сказал, завоевал он её или украл. Старый каунар  называл её «Глаз Мимира» и показал Халле, как пользоваться, чтобы узреть то, что ещё только произойдёт.
– Эта тварь любит говорить загадками, – сказал он, глядя на чашу, будто описывал живое существо. – Получать от неё ответы – словно всматриваться в лужу грязи. Но, может, ты будешь терпеливее меня.
Халла редко использовала Глаз на протяжении веков – только в том случае, когда другого выбора не оставалось. Этой ночью ей нужно было узнать, нужно было увидеть…
– Серый Странник уже идёт, – выдохнула она, раздувая пар. – Покажи мне.
Она наклонилась над Глазом Мимира и заглянула в чернильную воду.
Халла вдохнула пар, едкий, с запахом дыма, крови и взрыхленной земли – со смрадом поля боя. Запах Вигрида, кровавой равнины, где насмерть сражались боги и гиганты.
Пар, поднимающийся от поверхности воды, клубился и танцевал, образуя в воздухе образы. Фрагменты пророчества, начертанные дубовым галлом и железом, чёрные полосы на зыбком воздушном ковре. Халла присмотрелась и увидела…
…ненавистно-красные глаза, сверкающие из-под белоснежного меха; из-под чёрного меха – глаза голубые и холодные, как горный лёд. Два волка ходят кругами – один черный, другой белый, – шерсть поднята дыбом, с оскаленных клыков капает кровь. Их низкое рычание ясно даёт понять, что пощады не будет. Ворон наблюдает сверху, склонив голову набок. Его голос звучит резко на фоне пустого неба. 
Волки подходят ближе. Клыки вспарывают, когти рвут. Кровь капает, окрашивая снег, словно рубины, драгоценные камни жизни. Ворон наблюдает. Они сражаются, но за что? Каков их приз? Власть? Земля? Ворон знает. Их приз – морок, Ложь, живущая в их умах. Ложь заставляет их убивать. Ложь станет их смертью. 
Силуэт наблюдает. Он имеет черты человека, но это не человек; на нём широкополая шляпа и плащ странника, но это не странник; он одноглазый, но не  Эйн-эйгд. Его улыбка – злоба; его смех – ненависть. Он наблюдает. 
Белый волк убивает чёрного. Чёрный волк убивает белого. Сердца бьются, горячая кровь пропитывает землю, они тянут себя навстречу Лжи. Вой, стоны. Ложь манит. Ворон кричит правду, но они не слышат. Ворон взлетает; он пытается остановить алую волну крови, когда та остывает и превращается в лавину рубинов. Ворон собирает их в когтях, прячет в своих перьях и защищает. Но силуэт не терпит вмешательства Ворона. Он отгоняет Ворона деревянным посохом. Кровавые рубины падают с крыльев Ворона и разбиваются вдребезги, ударяясь о землю. 
Земля дрожит. Волки воют в последний раз. Силуэт ждёт. 
Ворон взмывает к солнцу, делает круг и возвращается, чтобы отомстить. Чернокрылый, с острым как бритва клювом, он летит так же верно, как стрела. Он пронзает фигуру, рассекая мышцы и кости, чтобы схватить приз: силуэт сердца, чёрный и бьющийся. Человек, но не человек, бог, но не бог, смеётся, и его смех – ненависть. Его улыбка – злоба. Его сердце – погибель. Силуэт рассыпается словно пепел. 
Его сердце растёт. Оно становится огромным и крылатым. Ворон кричит, пока чудовищная тень пожирает землю… 
Халла повернулась, внезапно осознав, что земля под ней дрожит. С потолка подвала сыплется пыль, по воде идёт рябь, обрывая чары Глаза Мимира. Халла садится на корточки и ждёт, когда прекратится дрожь.
Гиф говорил правду: Глаз Мимира повествует о будущем загадками. Она узнала картинки, или, по крайней мере, ей так казалось – волки и ворон… об этом говорилось в пророчестве. Она ждала дракона, смерть мира Пригвождённого Бога. Она надеялась увидеть пламя Рагнарёка, яркое и пожирающее.
И тени. Силуэт фигуры, человек, но не человек; бог, но не бог. Это Серый Странник, подумала она, хотя его смертная личность оставалась загадкой. Морщинки беспокойства прорезали древний лоб Халлы, когда она, покачиваясь, встала на ноги. Ее конечности заскрипели, когда она поднималась по ступенькам. С каждым разом ей казалось, что она уменьшается – превращается в корягу из сказок, которую будут бояться дети, а их родители – списывать на плод воспалённого воображения.
Халла остановилась на верхней ступеньке лестницы, ведущей в подвал. А что, если Гримнир прав? Что, если это чувство говорило о том, что пророчество не сможет изменить мир и бич Пригвождённого Бога так и останется над ними? Сможет ли она так жить – в мире, лишённом таинственности и волшебства её юности?
Она медленно зашаркала по дому, сгорбив плечи от тяжести лет. Ей не нужны были трофеи забытых триумфов, звон монет и украденного у падших врагов оружия, трон Гримнира и потушенный в яме огонь. Она вышла за дверь на крыльцо с колоннами, где уставилась в ночное небо.
Над землёй висела полная луна. Её яркое серебристое сияние затмило остальные небесные огни. Но когда Халла всматривалась в луну, у неё перехватило дыхание. На её краю была тень, красноватый отблик. По сгорбленному телу троллихи пробежала дрожь предвкушения.
– Неужели?
Из тени ей ответил голос, мягкий и угрожающий:
Сколль громко воет на игрушку Двалина. 
Халла обернулась, когда из темноты появилась фигура, скрюченный силуэт, опирающийся на посох из резного тиса, закутанный в плащ, в низко надвинутой на лицо шляпе. Из-под него горел огнем Асгарда один глаз.
– Ты не позаботишься о незнакомце, дочь Ярнвидьи?

Гримнир встал со скамейки, где последние часы притворялся спящим, и подошёл к воинам Гаутхейма. Огонь в яме превратился в тлеющие угли; Гримнир бесшумно двигался в красноватом свете – несмотря на кольчугу и оружие, – его тело низко пригнулось к земле, ноздри раздувались и сопели, как у древнего зверя, стремящегося утолить нечестивую жажду. Пока он шёл, земля под ногами загрохотала, по костям земли пробежала дрожь. Он остановился и прислушался. Люди не проснулись, но их храп перешёл в стоны, когда сны превратились в кошмары с кровью и бойней.
Он пробрался между скамьями воинов и пошёл дальше, к спальным тюфякам Дочерей Ворона. Дюжина этих древних боевых ведьм беспокойно спали среди мужчин. Гримнир проскользнул мимо свернувшейся в тугой клубок Ауды, мимо Гейры, чей раскатистый храп отдавался эхом, совсем как мужской, мимо Тайры, старшей дочери старого Хюгге. Глаз Гримнира сверкнул диким светом и сузился, когда нашёл свою добычу.
Сигрун.
Старая волчица лежала на ковре из медвежьей шкуры, подперев голову худой мускулистой рукой. От плеча до лодыжек её покрывал плащ; в отличие от остальных, она спала полностью одетая в свободную тунику из красновато-коричневой шерсти и льняные брюки кремового цвета, перевязанные у стоп. Рядом с её ведущей рукой лежал обнаженный меч, пальцы едва касались навершия в форме жёлудя. Щит был прислонен к грубой стене дома, а кольчуга покоилась под рукой, чтобы удобно было схватить и надеть за секунду.
Но Гримнир не предоставил ей этой секунды.
Пальцы с черными ногтями зажали ей рот. Глаза старухи распахнулись; её рука потянулась к рукояти меча, когда она поднялась с медвежьего меха. Она почти выпрямилась, когда Гримнир нанёс ей резкий удар предплечьем под левым ухом. И тогда Сигрун обмякла, как выпотрошенная рыба.
Гримнир не терял времени. Он схватил Сигрун, перекинул через плечо, как куклу из бечёвки и сухого дерева, и выскочил за дверь. Но он и не думал там останавливаться. Подобно плывущей тени, он вынес старуху из Храфнхауга через задние ворота. Гримнир вприпрыжку спустился по лесной тропинке к причалу, обогнул его и пошёл вдоль скалистого берега, пока они не поравнялись с устьем Шрама – похожим на ров ущельем, которое отделяет полуостров Храфнхауг от материка.
Там Гримнир бросил Сигрун на землю. Луна на небе, полная словно весенний ягнёнок, светилась красным по краям, когда её накрыла тень. Гримнир подумал, что это Волк пожирает Мани, богиню луны. Значит, наступает поворотный момент – сыплются последние песчинки, а потом мир покачнётся, океаны забурлят, и вестник Рагнарёка пробудится от смертельного сна, по крайней мере так гласили висы. Гримнир рыкнул на этот знак гибели и вытащил нож.
Это не тот нож, что дала ему Скрикья, когда Балегир ещё правил севером; клинок, который он носил с собой, желая отомстить Бьярки-полудану, хоть и не совсем. Гримнир сам перековал его; в сердцевине остался тот древний клинок, выкованный Кьялланди из сердца звезды, упавшей на царство гномов Нидавеллир. Гримнир добавил в него стали, посыпал измельченной чешуей самого змея, найденной в руинах Оркхауга более ста лет назад, и вплёл в него заклинания разрушения.
– Хат , – сказал он. – Тебя будут звать Ненависть .
– Что? – застонала у его ног старая дева щита, опираясь на влажный, поросший мхом булыжник. Она силилась встать, но потом решила просто сесть. Свет потемневшей луны окрасил её седые волосы в рыжеватый огонь, они падали на её изуродованное лицо, когда она бросила на Гримнира убийственный взгляд.
– Какое право… – начала она, но Гримнир оборвал её резким смешком. Он присел на корточки вне её досягаемости – жуткая фигура в рогатом головном уборе и маске из волчьего черепа. Его здоровый глаз мерцал во мраке, как тлеющий уголёк.
– Какое право? – передразнил её он. – Тупая карга! Я был налётчиком, перерезающим глотки, да, я был убийцей, я запугал десятки земель, породил множество ужасных народных сказок и убил сотни ваших так называемых героев, которые пришли в поисках мести, славы или просто легендарной смерти. Вы, псы, шептали  моё имя в страхе, что оно может призвать меня, и ни один ублюдок не смел усомниться, что я ваш господин.
Одной рукой с чёрными ногтями Гримнир сорвал с себя головной убор и маску. Мокрые от пота волосы как вуаль падали на его щеки; он откинул голову назад, позвякивая костяными и серебряными амулетами. К её чести, старая дева щита не вздрогнула при виде его. Гримнир наклонился в сторону и сплюнул.
– Не будешь кричать и звать меня монстром?
Сигрун вытерла руки о штаны. Ободранные ладони оставляли следы крови. Старуха поморщилась.
– Ты вестник Спутанного Бога. Ты нёс змеиное знамя Ангрбоды в Ётунхейме, по крайней мере так гласит легенда. Когда владыки Асгарда выступили против детей Отца Локи – могучего Фенрира, огромного змея Ёрмунганда и благословенной Хель, – они сказали, что это ты, господин, возглавил армии Спутанного Бога. С чего мне считать тебя золотоволосым и голубоглазым сыном Мидгарда?
Гримнир кивнул, утерев предплечьем нос и что-то проворчав, чтобы скрыть накативший смешок. Ничего из этого не было правдой, но он не стал её переубеждать. Пусть считают, что он старше самого Гифа, если так они будут слушаться.
– Но эти дни уже давно прошли, – сказал он чуть погодя. – Теперь я лишь вонючий пастух, уводящий стадо тупых овец от людей Пригвождённого Бога. Пора бы вам вспомнить, что вы живёте, потому что я так хочу! А сейчас я хочу ответов!
– Каких ответов? Зачем ты привёл меня сюда, если тебе нужны ответы?
– Ты узнаёшь это место?
Глаза Сигрун заметались по сторонам.
– Здесь мы нашли тело Колгримы. Она поскользнулась и упала вон там, – старуха указала на место у края бурлящей воды, скользкое из-за зелёного мха.
– Конечно. Поскользнулась и упала, да? – губа Гримнира презрительно выгнулась. – Это ты её прибила, так ведь, коварная тварь?
– Но зачем мне это? Она была мне как сестра!
– И что? Дагрун была твоей дочерью, но это не помешало тебе всадить нож ей в кишки, правда?
Лицо Сигрун побелело.
– Да, – прошипел Гримнир. – Я знаю об этом подлом поступке. И я знаю, что Колгрима помогла тебе избавиться от тела. Поэтому ты столкнула её с края Шрама? Чтобы замести следы? Нар!  Ты это знаешь, и я это знаю, так что не прикидывайся идиоткой и не отрицай!
Но она не послушалась. Но когда Сигрун открыла рот, чтобы заявить о своей невиновности, Гримнир вытянул нож. Острый как бритва кончик лезвия рассёк тонкий хрящ левой ноздри. Сигрун зашипела и отпрянула, схватившись за кончик носа, когда кровь потекла по её губам и по подбородку.
– Хат почует твои сказки, ведьма, – сказал он. – Подумай хорошенько перед тем, как что-то сказать. Обдумай, чего тебе будет стоить враньё, потому что Хат берёт только кровью.
Сигрун упрямо выставила подбородок.
– Да, я убила Дагрун… эта идиотка хотела твоей головы, а ещё славы! Она переслушала пьяные россказни Колгримы. Тогда я сделала то, что должна, чтобы сохранить мир, но я не убивала Колгриму! Зачем? Ну и что, если эта бесполезная дворняжка Дагрун узнает, что случилось с её матерью? Может, ты и научил Дису перерезáть глотки, но я её вырастила! Я знаю её пределы намного лучше тебя, господин!
– Думаешь, она тебе по зубам?
– Меня оскорбляет твоё сомнение, – ответила Сигрун с очевидной яростью в голосе.
– Посмотрим, – Гримнир чуть привстал. – Если не ты прибила Колгриму, то, во имя Хель, что она тут делала ночью?
– Разве она не выполняла твоё поручение? Учитывая её следы, Бьорн Сварти считал, что она что-то искала.
Гримнир поднялся на ноги и подкрался к краю оврага. Низко пригнувшись, он пошёл вперёд, осматривая землю здоровым глазом, и время от времени останавливался, чтобы понюхать камни и мох. В этом месте озера было бурное течение; волны плескались о наполовину погруженные в воду валуны, а между отвесными стенами Шрама свистел ветерок. Гримнир выпрямился, с его губ сорвалось проклятие. Он уже хотел признать своё поражение, когда уловил призрачный запах, что-то похожее на железо, сваренное в рассоле, – вонь Пригвождённого Бога.
Он оглянулся через плечо на старую деву щита, которая тоже поднялась на ноги. Она с любопытством наблюдала за ним.
– Я привёл тебя сюда, подальше от других свиней, ожидая уловить на тебе запах Пригвождённого Бога, но из твоих дрянных пор вытекает лишь ненависть. Ненависть, а теперь… – Гримнир вздохнул. – А теперь – страх. Чего ты боишься?
Он дал ей возможность ответить, но Сигрун хранила молчание.
– Боишься, что я найду это?
Гримнир подкрался ближе к стене ущелья. Он глубоко, с шумом вдохнул; в тусклом красноватом свете заходящей луны виднелся камень, лежавший не на своём месте, с начисто ободранными краями. Он вцепился в него, и камень легко выпал. Гримнир выругался и отшатнулся от вони, поднимавшейся из ниши; прикрыв нос и рот предплечьем, он проткнул что-то внутри ножом и вытащил наружу. Мешковина разорвалась; на каменистое дно оврага с грохотом упало что-то блестящее и металлическое.
Это был крест.
Гримнир зарычал и сплюнул. Он повернулся, чтобы смерить взглядом Сигрун.
– Твоё? – рявкнул он.
Старуха издала протяжный вздох, а потом помотала головой.
– Она сказала, что ей интересно. Как такая вещь могла завоевать мир. Ей были интересны его силы.
– Кому?
– Колгриме, – ответила Сигрун.
Гримнир сорвался. За два шага он оказался лицом к лицу со старой девой щита; он схватил её одним чёрным кулаком, развернул и впечатал в стену оврага.
– Ах ты вонючая карга! – С его губ слетала слюна. – Колгрима? Колгрима не пела сраные псалмы! Я бы знал!
Сигрун хваталась за его руку и кашляла.
– Я с-сказала, что ей было интересно! Она прятала его.
– А ты откуда знаешь?
– Она была мне как сестра. Колгрима хотела кому-то рассказать. Кому-то близкому…
– Значит, она сказала , что играет с учениями Пригвождённого Бога? – нахмурился Гримнир. Он отпустил Сигрун, и она обмякла у стены оврага, потирая шею. – И что? Ты её убила?
– Даже если так! – смерила его взглядом Сигрун. – Ты неблагодарная скотина! Колгрима – да, драгоценная Колгрима! – хотела отправить посыльного к королю шведов! Ты знал об этом? Она хотела, чтобы он прислал священника на лодке, а ты ничего бы не знал! Она сказала, что ветер меняется! Скоро прятки закончатся, и нам лучше быть готовыми. И она сказала, что нам  лучше всего… преклониться перед Пригвождённым Богом!
Какое-то время Гримнир молчал. Он пристально смотрел на распятие – запрестольный образ длиной с его предплечье, выкованный из тяжелого золота, страдающий от боли Пригвождённый Бог насмехался над ним. Затем, злобно выругавшись, он насадил крест на острие своего ножа и швырнул в тёмные воды Скервика.
– Кто ещё знает? – спросил он, когда эхо плеска воды затихло.
– Никто. Я в этом убедилась. – Сигрун наклонилась, подняла головной убор и маску Гримнира и протянула их ему.
Он вскинул бровь и невесело хмыкнул.
– Может, я и скотина, – сказал он, забирая вещи, – но неблагодарным меня не назовёшь. И Колгрима, эта поющая псалмы карга, ошибалась.
Гримнир указал на небо подбородком, выделяя кровавую луну.
– Конец близок. Садись, я расскажу тебе историю…

Диса плакала во сне, пока ей снился Флоки, но потом её разбудила дрожь земли. Она открыла глаза, сразу же насторожившись, и прислушалась, пока вибрации затихали. Она сразу поняла, что это – предвестник, знамение дней раздоров, когда земля расколется и раскроет кости Нидхёгга. Воины Ульфрун вокруг неё не пошевелились. Они спокойно спали, укрывшись плащами и прижавшись друг к другу в поисках тепла. Их храп был похож на треск рвущейся ткани. Никто из них, казалось, не заметил эха в костях земли – пробуждения гиганта.
Диса тихо поднялась на ноги. Она вытерла глаза. Её беспокоило что-то ещё, но она не могла понять, что именно. Девушка обошла периметр их импровизированного лагеря, прокрадываясь мимо часовых с затуманенными глазами, бесшумная как ветер. Армия этого проклятого псалмопевцав, Конрада Белого, отстала от них больше чем на полдня. По настоянию Дисы они направились в Храфнхауг как можно быстрее.
– Моим людям нужно время, – сказала она Ульфрун. – Чтобы собрать провизию и укрепить стены. Чтобы обдумать битву в их доме.
И Ульфрун согласилась, хоть её люди были недовольны этим решением. Они хотели нанести удар по колонне Конрада, чтобы те заплатили кровью за каждый дюйм своего продвижения. Форне даже предложил, чтобы Диса шла перед ними одна.
– Нет, – сказала Ульфрун. – Мы нужны ей, чтобы её народ поверил в угрозу.
А также она не хотела разделять силы. Старые воины-волки выругались и развернулись, но послушались своего ярла.
Диса вышла на небольшую поляну – дыру в пологе леса, образовавшуюся из-за срубленного дерева. Его гниющий ствол лежал в центре, окруженный сорняками и ежевикой. Девушка удивилась, увидев на поваленном бревне Ульфрун. Женщина смотрела в небо, её лицо было залито светом полной луны.
Диса села рядом с ней.
– Ты почувствовала? – спросила Ульфрун.
Диса кивнула.
– Это же Ёрмунганд, змей Мидгарда?
– Пахнет бойней и кровью, дрожит земля, – ответила Ульфрун. – Время почти пришло.
– Откуда ты знаешь? – спросила Диса. Она проследила за взглядом Ульфрун и увидела зловещую красную тень на ярком лице луны. Ульфрун закрыла глаза. На её лице застыло выражение душевной усталости, пока она массировала культю своей руки.
– Конец уже близок.
Диса перевела взгляд с луны на серебристую поляну. Она заметила, как деревья тянулись к небу, их ветви омывались лунным светом, словно просили милостыню у богини. Она слышала гудение ветвей и чувствовала, как из земли сочится их нетерпение. Они ждали… чего? Разрушения? Но их гудение не отдавало жаждой крови, а нетерпение не казалось насыщенным ненавистью. Словно дуб, скидывающий листья, они ждали, пока мир скинет свой свет, а на его месте вырастет новый мир.
– Сколько у нас осталось?
Когда Ульфрун не ответила, Диса повернулась к женщине – готовясь повторить вопрос, – и увидела, как та прислонилась к толстой ветви. Её здоровая рука всё ещё сжимала культю, но теперь на её лице была блаженная улыбка, которая разгладила морщины беспокойства на лбу и придала Ульфрун юный вид. Диса осталась сидеть на месте и наблюдала за сном женщины.

– Девять на девять, – пробормотал Конрад.
С брови лорда Скары капал пот, его бледная кожа покрылась пятнами и покраснела, а красноватые глаза остекленели, когда лихорадка снова вонзила в него свои когти. Он, пошатываясь, вышел из своего шатра, босиком, с мечом в руке, одетый только в бриджи и тунику. Снаружи охранник сразу же начал озираться. Конрад отмахнулся от него и вышел в ночь, дрожа и немного испуганно посматривая по сторонам. Сначала воин, один из присягнувших ему людей, хотел последовать за Конрадом, встревоженный поведением своего лорда, но вместо этого он поспешил в молельню, надеясь найти отца Никуласа.
– И снова на девять, – сказал Конрад, выпуская пар в воздух. – Девять на девять и снова на девять.
Он на нетвёрдых ногах побрёл вдоль ряда палаток, где спали его воины. Большинство из них были слишком измучены, чтобы заметить слабую дрожь земли, не говоря уже о лихорадочном бормотании их лорда. Армия остановилась в полудне перехода от моста и разбила лагерь колонной – огромная змея из усталых людей, небольших костров и наспех установленных палаток. Некоторые солдаты просто заползали в стволы деревьев или ложились спать небольшими группами, разделяя одеяла и плащи. Часовые ходили по периметру между выгоревшими кострами, их слабого света едва хватало, чтобы осветить стену деревьев вокруг.
Люди Арнгрима образовали передовой отряд – все опытные лесники, которые нашли слабый след нападавших. Если бы не он, армия шла бы вслепую и заблудилась в самом сердце земли Вороньих гётов.
– Что за девять? – прошипел Конрад, безумный от лихорадки. – Почему девять?
Он пошёл дальше по колонне, к голове змеи. Несколько человек смотрели, как он проходит мимо; один из них, старый солдат, воевавший с Конрадом в Константинополе, кивнул своего молодому товарищу, чтобы тот привёл Арнгрима.
Лорд Скары остановился в лесу. Сквозь голые ветви дуба, ясеня и вяза, сквозь зеленые лапы ели, пихты и гигантской сосны с неба лился лунный свет и превращал оставшуюся снежную корку в сугробы из серебра и слоновой кости.
Здесь и собрались его призраки. Бледные, в рваных лохмотьях, всё ещё мокрых от крови их смертельных ран. Они звали к себе Конрада. Они посмотрели на сияющую над ними луну, её свет придавал их истощенным телам некоторое подобие жизни. Ребёнок-солдат, двенадцатилетний мальчик, погибший под клинком Конрада, когда они прорвали стены Константинополя, смеялся и хлопал в ладоши.
Конрад хотел его потрясти.
– Мальчик, что такое девять на девять и снова на девять? Что это значит?
Мальчик показал на луну, на красную тень, поглощающую свет, из-за чего серебро обращалось в кровь. Когда мальчик заговорил, его голос стал хором – мужчины, женщины, старые и молодые:

Когда сочтены годы, девять на девять на девять,
И снова смрад войны веет как дыханье дракона;
Когда Фимбулвинтер скроет бледное солнце,
Чудовищный Змей будет корчиться в ярости.

Конрад покачнулся и упал на колени:
– Да. Да.

Сколль громко воет на игрушку Двалина.
Оковы разорвутся, и волк вырвется на свободу;
Тёмнорылый пожиратель скакуна, несущего свет.
И в объятиях Венерна земля расколется на части.

Таким и нашёл его отец Никулас: на коленях, дрожащим, что-то бормочущим, пока лихорадка била его тело. Бородатый священник обернулся, когда к ним подошёл Арнгрим. Костлявый механик нёс в руках одеяло.
– Что с ним случилось, отец?
– Господь испытывает его, – ответил Никулас. – Испытывает его стержень лихорадкой, безумием и призраками его дней на Востоке.
– Смогут ли кости святого излечить его от недуга?
Священник пожал плечами.
– Возможно. Идём, помоги мне. Надо отвести его в шатёр.
Арнгрим пошёл вперёд, но потом замер.
– Отец, – прошипел он, вглядываясь сквозь переплетение веток. Никулас проследил за его взглядом. Священник перекрестился. Они смотрели, как в ночном небе луну поглотила зловещая тень, словно пасть волка сжимала жертву.
– Не гляди, – сказал Никулас. Он схватил руку Конрада и помог лорду Скары подняться на ноги. – Это луна Дьявола. Искуситель хочет, чтобы мы потерпели неудачу.
Арнгрим отвернулся и посмотрел на своего лорда. Он обернул одеяло вокруг дрожащих плеч Конрада.
– Девять на девять и снова на девять, – пробормотал тот, сжимая предплечье Арнгрима. – Что это?
– Девять на девять и снова на девять? – Арнгрим встретился с алым взглядом Конрада, его глаза имели тот же оттенок, что и луна. – Это семьсот двадцать девять, милорд.
– Неправильно, – ответил Конрад, показывая на лунное затмение. – Это сейчас.

Халла подогрела вино и травы в медном котле, а потом вылила кипящую смесь в два рога. Один она отдала незнакомцу в плаще, который сел у дверей. Его здоровый глаз осмотрел разбросанные сокровища и трофеи и остановился на троне Гримнира. Халле показалось, что она уловила огонёк презрения.
Троллиха села на своё обычное место. Она медленно пила, слушая, как незнакомец потчевал её новостями из далёких стран, составляла приятную компанию и соблюдала правила гостеприимства, чтобы гость скоротал холодную зимнюю ночь. Он рассказал о поражении немецких крестоносцев при Отепи в Эстонии и последующем призыве о помощи; он рассказал о большой армии последователей Белого Христа на юге, которые намеревались вернуть земли, называемые Утремер.
– Я не понимаю их обычаев, – сказал незнакомец, качая головой. – Они проедут полмира, чтобы умереть на голой скале, потому что верят, что там был их Пригвождённый Бог, но отказываются помочь сломленному у их ног человеку.
– Мир совсем не такой, каким я его помню, – кивнула Халла.
– Да, непроходимый лес, – ответил незнакомец, сверкнув глазом. – Мирквид, тёмный лес, тянущийся от рассвета до заката. Я хорошо помню этот мир. Теперь он потерян, забыт всеми, кроме нас с тобой.
Больше часа незнакомец и Халла обменивались историями, воспоминаниями о песнях и деревьях, о смеющихся духах и о тёмных делах, совершённых безлунной ночью, когда род человеческий осмелился проникнуть под изумрудные ветви Мирквида.
Наконец после трёх рогов вина незнакомец замолчал. Время спокойно текло, а затем:
– Ты знаешь меня, дочь Ярнвидьи? – спросил он, ставя пустой рог рядом с собой.
– Мне говорили о твоём прибытии, и я знаю о твоём облике, – ответила Халла. – Серый Странник; Бог-Ворон; Бог повешенных; повелитель щита, сородич асов. Твоих имён не перечесть. Но также я знаю, что этот облик, эти имена… они не твои. Они были выбраны для тебя.
– Значит, ты считаешь меня марионеткой? Никчемным нидингом ?
– В какой-то мере все мы марионетки. – Халла тоже отложила рог. – Мы пляшем и прыгаем на этой сцене, играем роль, которую нам со смехом выдали боги. Играем до тех пор, пока они не захотят обрезать нити. И тогда мы больше не марионетки. Я наблюдала за многими подобными пьесами, незнакомец, но твоей я не знаю.
– Разве? – ответил он. – Хоть у тебя и маленькая в ней роль, ты часто присоединялась к хору:

Когда сочтены годы, девять на девять на девять,
И снова смрад войны веет как дыханье дракона;
Когда Фимбулвинтер скроет бледное солнце,
Чудовищный Змей будет корчиться в ярости.

Сколль громко воет на игрушку Двалина.
Оковы разорвутся, и волк вырвется на свободу;
Тёмнорылый пожиратель скакуна, несущего свет.
И в объятиях Венерна земля расколется на части.

Из великих глубин, из вод поднимается курган,
Каменный зал Арана, где обитает
Отродье Ёрмунганда, Злостный Враг,
И гремят его жуткие кости, и предвещают конец.

Волк сразится с Волчицей в тени Ворона;
Век топора и век меча, когда День перейдёт в Ночь.
И сыновья Имира будут плясать, когда Гьяллархорн
Ознаменует гибель народа Пригвождённого Бога.

Халла сузила свои мутные глаза.
– Но это не твои висы, так ведь? Как и не твой сюжет. Кто ты под своей маской, если не дурак, которого заманили в ловушку и заставили танцевать?
Незнакомец рассмеялся.
– Да уж, заманили. Я был брошен, словно мусор, на Дороге Пепла, где переплетенные ветви Иггдрасиля пронзают Девять Миров. Там меня и нашёл учитель, сломленного и умирающего. Он дал мне новую цель, одолжил мне свою хамингью , свою удачу. Он доверил мне сюжет своей пьесы, и я посмотрю, как её сыграют. – Незнакомец поднялся на ноги, подошёл ближе к огню и протянул руки, чтобы согреть пальцы. – Но у меня есть острая проблема. Время пешек подошло к концу. Пора выводить на сцену главных игроков. Я уже нашёл Волка, Волчицу и драгоценный День, который уступит место Ночи. – Он оглядел дом. – Я даже нашёл сыновей Имира, готовых танцевать, а Злостный Враг ждёт своего часа. – Незнакомец повернул голову и смерил Халлу злобным взглядом. – Но, похоже, у меня на одну марионетку больше, нидинг .
– Возможно, – сказала Халла и встала. – Возможно, пора мне присоединиться к твоей публике.
Незнакомец задумался, но потом помотал головой.
– Не думаю. Публике нельзя столько знать о пьесе. А ты знаешь больше, чем говоришь, так ведь? Да, я вижу это в огоньке осознания в твоём взгляде, дитя Мирквида. Ты знаешь, откуда я пришёл. И если ты вовремя прошепчешь слова не в те уши, то испортишь мой сюрприз.
– Нет, если у нас одна цель, – сказала Халла. – Разве мы не хотим одного и того же? Исполнения пророчества? Увидеть конец правления Пригвождённого Бога и возрождение древности? Если только… – она резко повернулась, её молочные глаза превратились в щёлочки, – …если только эта пьеса совсем не об этом.
Халла вспомнила Глаз Мимира; приз, за который боролись два волка, – это всё ложь.
– Пророчество, – медленно проговорила она, отходя от незнакомца, – пророчество – это ложь, верно?
Незнакомец цокнул языком.
– Не совсем ложь, скорее отвлекающий маневр. Но иди сюда. Не бойся.
Он навис над Халлой, пока та отходила всё дальше. Старуха наткнулась на что-то твёрдое – трон Гримнира – и остановилась. А силуэт в плаще всё продолжал расти; она почувствовала холодную вонь Асгарда, исходящую из-под складок его мантии, когда та накрыла старуху.
Тьма. Ощущение, будто её сбивают с ног, скручивает живот и дезориентирует. Она не может понять, где верх, а где низ; где земля, а где небо. Ей кажется, что вокруг клубится дым и горит огонь. По её ушам бьёт воющий шторм. Сквозь дым она видит распятого титана. Он висит на дереве, ветви которого колеблют девять миров, – могучий Иггдрасиль. Титан одноглазый и бородатый, а на его обнаженных плечах сидит пара гигантских воронов. Она отводит взгляд. Её ноздри наполняются запахом железа, крови и дыма – вонь разрушений войны. Она падает, летит обратно во тьму. 
Халла упала на колени, сжимая перегной, борясь с шумом в черепе. Он доносился отовсюду; его низкие звуки сотрясали её диафрагму. Она остановилась только тогда, когда поняла, что это был её крик.
Тяжело дыша, как собака, она открыла глаза и огляделась. Дом исчез, его огонь и тепло сменились леденящим до костей холодом и влажной вонью близлежащего болота. Колдовство незнакомца привело её сюда, в самую гущу леса. Она поискала взглядом мужчину, но не нашла, хоть и чувствовала на себе его злобный взгляд.
– Если ты хочешь убить меня, – дрожащим голосом проговорила Халла, – то приступай, и дело с концом. Я молить не стану.
Она услышала его смех – хриплый, лишённый радости звук, похожий на скрежет железа по кремню.
– Считаешь, я настолько подлый, чтобы нарушить законы гостеприимства? Нет, ты не умрешь от моей руки. Ведь кровь Ярнвидьи может сделать всё за меня.
Она сразу поняла, что он имел в виду. Халла повернулась и посмотрела на восток, где огонь касался бархатного неба, предвещая рассвет. Страх обуял разум Халлы, но старая троллиха не стала терять времени. Она с трудом поднялась на ноги, всё ещё нетвердо, и неуклюже побрела на юг, к болотному зловонию. Халла не знала точно, где находится, но доверяла своему чутью; она верила, что успеет добраться до укрытия дома прежде неизбежного восхода солнца. Иначе зачем этому жестокому ублюдку давать ей шанс?
– Торопись, дитя! – сказал он, звук его голоса сопровождался свистом крыльев. – Торопись! Иначе яркий Альфредулла, луч эльфов, обратит на тебя свой взор!
Халла побежала.
Она бежала сквозь восход, сквозь сереющую ночь, переходящую в день; она бежала, пока ей не показалось, что её сердце разорвется, а легкие сгорят. Она бежала вниз по склонам, устланным ковром из листьев, через перелески и запутанные заросли шиповника и терновника. Халла неслась вокруг валунов и спотыкалась о корни; она цеплялась за грубые стволы деревьев, не обращая внимания на то, что так обдирала кожу. Всё это время она пыталась связаться с ландветтирами . Прислонившись к гигантскому каштану – ему было не меньше ста лет, – она почувствовала мимолетную жалость, а затем – ничего.
Старая троллиха зарычала и сплюнула. «Так тому и быть , – повторяла она себе, как мантру силы. – Так тому и быть ». Она на мгновение остановилась, тяжело дыша, её дыхание поднималось паром в холодном воздухе. Старуха осмотрела землю и отбросила листья в сторону. Там, под плесенью, она увидела слой старых каштанов, шелуха и семена которых почернели от гнили. Она схватила горсть выветрившихся каштанов и перебирала их быстрыми щелчками пальцев, пока не осталось только четыре.
«На всякий случай », – сказала она себе, поднимая взор. Верхушка каштана сияла в золотистом свете солнца. Халла облизнула губы, выругалась и оттолкнулась от грубого ствола. Пока она бежала, её твердый ноготь царапал символ на каждом каштане. Руны. Она молила отца Имира о правильном ответе, потому что чувствовала, как по её ногам растекается тяжесть. Ступни покалывало, а руки казались каменными и твердыми.
Прищурившись в болезненном свете, она смогла разглядеть тропинку из расщепленных брёвен, ведущую сквозь деревья к дому. Старуха была на краю болота, и сам дом был прямо там . Безопасность. Дом. Так близко .
Халла заставила свои ноги двигаться быстрее. Её дыхание вырывалось судорожными глотками и хрипами, когда она прыгала по холодной грязи, чтобы вскарабкаться на тропу из бревен; она бежала и хромала к основанию лестницы, мимо полузатопленных скелетов и разлагающихся трупов, с копьями, вертикально воткнутыми в болотную грязь. Она карабкалась наверх. Но когда она добралась до верхней площадки лестницы – всего в нескольких прыжках до открытой двери дома, – над восточным горизонтом поднялось солнце.
Его невыносимый свет ударил ей прямо в лицо.
– Имир! – крикнула она, закрывая глаза из-за ненавистного взора. – Отец Льда, проследи за моей местью!
И Халла, последняя дочь Ярнвидьи, вкусившая песни творения под бескрайними ветвями Мирквида, уронила исписанные рунами каштаны, которые сжимала в ладони. Её сухожилия застонали и заскрипели; её позвоночник сжался. Её кожа приобрела сероватый оттенок, похожий на гранит. И, не издав ни звука, она обернулась камнем, из которого был создан её вид.

17

В холодных сумерках, предвещавших рассвет, с озера Венерн поднялся туман. Он полз вглубь материка, окутывая полуостров Храфнхауг серой шерстью. Он полз – тысячи завитков призрачного пара, которые ласкали деревья и касались верхушек высоких трав. Птицы подняли головы из своих укрытий, их голоса смолкли. Лисы и куницы настороженно выглядывали из зарослей. В неподвижном воздухе витал странный запах. Из-за него замер олень, а кабан прилёг; он привлекал волка и ворона так, как музыка привлекает танцора. Это был запах железа, и вместе с ним пришло обещание смерти.
Ибо сквозь туман доносились топот ног и лязг сбруи, когда военный отряд Ульфрун с Дисой во главе приблизился к верёвочному и деревянному мосту, перекинутому через Шрам.
– Эти деревья, – услышала Диса бормотание Форне, когда они пробирались через рощу ясеня и ивы. – Они всё слишком закрывают. Дайте мне полдня, и я их все выжгу.
– У нас может не быть полудня, – ответила Ульфрун.
Диса увидела, как из тумана вырисовывался столб духов. Подойдя ближе, она коснулась его основания и остановилась в начале моста.
– Ещё ни один враг Храфнхауга не заходил так далеко, – сказала Диса.
Форне за ней присвистнул.
– Вот это уже по мне. Можно брать здесь плату кровью. Сколько ещё до ворот?
Диса огляделась.
– Наверное, ещё двести ярдов. Дорога поднимается, а потом до ворот ещё три резких поворота.
Форне кивнул.
– Посмотри, – сказал он, беря Ульфрун за локоть. Он показал на дальний конец Шрама. – Там земля повыше. Христиане смогут переходить только по двое в ряд, ещё  и придётся подниматься по склону. Парочка арбалетчиков и парочка верных парней Бродира с топорами смогли бы удерживать этот мост до конца мира!
– Только если у них нет лучников, – ответила Ульфрун. – Если стрел хватит, они смогут удерживать нас, пока не создадут укрепление. Если нам хватит нескольких хороших парней, то и им – тоже.
Но Форне просто пожал плечами.
– А потом мы построим пару переносных стен. Пусть арбалетчики откроют огонь, пока парни Бродира рубят веревки, когда мост заполнится псалмопевцами, которым не терпится встретиться со своим богом. – Худощавый воин-волк вытянул шею, чтобы заглянуть за край Шрама. Ответом ему было шипение воды, когда волны бились о подножие скал. – Это точно замедлит ублюдков.
Бродир подошёл и встал рядом с Дисой, запрокинув бородатое лицо, он изучал шест духов.
– Я его не узнаю, – сказал он, кивая на фигуру, вырезанную на вершине шеста. Диса проследила за его взглядом.
– Человек в плаще, – ответила она. – Вестник Спутанного Бога, Отца Локи. Он наш защитник.
– А он самодовольный, да?
– Ты даже не представляешь, – улыбнулась Диса.
Ульфрун бросила на изображение на вершине столба один-единственный взгляд, а потом перешла через мост. Тот покачнулся под общим весом людей, идущих за ней, – по двое в ряд. Некоторые смотрели вниз по скалистому горлу Шрама на темную ленту воды; другие глядели прямо перед собой, вцепившись в веревки так, что побелели от страха костяшки пальцев.
Диса и Бродир шли последними. Ульфрун не тратила времени. Панибратство последних дней исчезло; она управляла воинами как железная королева, коей и была, самопровозглашенная хозяйка бродячего королевства, торгующего кровью и смертью. Но Диса чувствовала беспокойное отчаяние, скрывающееся под её каменной внешностью; она уже такое видела… у Халлы. Ульфрун, как и троллиха, отчаянно желала исполнения пророчества.
Диса приняла этот факт близко к сердцу, стоя рядом и наблюдая, как Ульфрун отдаёт приказы своим воинам.
– Форне! Отправь пару своих братьев-волков обратно по тропе. Я хочу знать, когда христиане подойдут сюда.
Форне кивнул и указал на пару темноглазых ульфхеднаров . Двое мужчин вернулись по своим следам и исчезли в редеющем тумане. Над восточным горизонтом показался край солнца. Вскоре туман рассеется и откроется громада Храфнхауга – сейчас это просто тёмный силуэт, нависающий над полуостровом.
– Херрод, – продолжила Ульфрун, – отправь нескольких ребят осмотреть ущелье. Я хочу знать, где воины могут пересечь границу сами. И помни о глубине. Амунди, – сказала она, оглядываясь по сторонам. Костлявый берсерк  выделялся среди остальных, его буйная копна волос и борода были огненно-рыжими, переходящими в седину. – Ты с остальными охраняешь эту возвышенность. Щиты наготове, но пока старайтесь держаться вне поля зрения. Не позволяйте ни одному вонючему христианину ступить на землю Храфнхауга, пока мы не будем к ним готовы. Понял?
– Да, ярл.
– Хорошо. Форне, ты с Бродиром пойдёшь со мной. Диса покажет дорогу. Держите себя в руках! Эти гёты нам не враги! – предупредила она, разворачиваясь. – Проводи нас к своему Человеку в плаще, и покончим с любезностями, пока мы не застряли по горло в этих крестовиках.
– За мной, – кивнула Диса.
И они пошли наверх. Дорога трижды круто сворачивала, поднимаясь к плоским вершинам полуострова, на которые, подобно плохо сидящей короне, взгромоздились земля и деревянные стены Храфнхауга.
– Хороший обзор с вышек, – хмыкнул Форн. – Но только если они в приличном состоянии. Если там есть хоть какая-то гниль, можно просто открыть ворота и пригласить этих коленопреклоненных.
– Обойди вокруг стен, – приказала Ульфрун, – найди слабые места. Я хочу знать, сколько мы сможем сдерживать этих ублюдков.
– Да, ярл.
– Найди меня, когда закончишь.
Диса молча шла вперёд. Хоть её не было всего пару дней, ей казалось, что прошли годы с тех пор, как она ступала здесь, смотрела на эти вышки у всегда открытых ворот, на тлеющую жаровню на парапете между ними. И на закутанную фигуру на страже – на этот раз Кьяртана, если мантия сверкнула позолотой.
– Кто это? – закричал он.
– Это Диса, – ответила девушка. – Я с вестями и с гостями. Собирай всех, Кьяртан! Бей тревогу.
Когда они подошли к воротам, под одной вышкой из наспех сделанного укрытия вышла фигура. Диса сразу же его узнала.
– Ярл Хредель, – сказала она.
– Диса? – ответил он. – Это правда ты? И ты привела с собой моего мальчика? Моего Флоки?
– Идём, ярл, – Диса жестом показала ему идти перед ней, когда три коротких гудка из горна прорезали спокойствие утра. – Нам нужно поговорить с Человеком в плаще.
– Флоки? – Хредель протянул руку к гиганту, Бродиру. – Это ты, мальчик?
– Нет, ярл, – прогремел Бродир. Он поймал большую руку Хределя и мягко обвил её вокруг своих плеч – по-дружески, но так же крепко, как железная цепь. – Идём с нами, расскажи про своего мальчика. Флоки, да?
– Она должна была привести его ко мне, – пробормотал Хредель. – Ты знаешь, что с ним стало?
– Всё скоро прояснится, – ответил Бродир.
Когда эхо гудков горна затихло, на улицу выбежали полуодетые воины с мечами наготове. За ними шли женщины, сжимая копья и щиты, их лица были белыми от страха. Плакали дети, лаяли собаки.
– Я и не знала, что вас так много, – сказала Ульфрун так тихо, что услышала только Диса. – Сколько вас?
– Осталось чуть меньше пятисот Вороньих гётов, – ответила Диса. – Двадцать четыре семьи живут где-то в ста пятидесяти домах.
– А женщины и дети?
Диса бросила на неё взгляд и пожала плечами.
– Их достаточно, хоть с годами число и уменьшается.
Имя Дисы неслось словно талисман.
– Она вернулась! – кричали люди. – Диса вернулась! Но где Флоки и остальные?
– Идём! За мной! У меня плохие вести для Человека в плаще, – отвечала Диса на каждый вопрос. Они прошли на второй уровень, затем на третий, где стоял Гаутхейм, словно окутанный туманом гигант. Двери дома были открыты, из него лился свет, а у входа их ждала группа присягнувших воинов.
Белогривый Бьорн Хвит вышел вперёд. Он был непреклонен в своей кольчуге, её железные звенья были отделаны бронзовой проволокой; Диса не смогла бы даже поднять копьё в его руке; а на широком круглом щите красовалась эмблема Храфнхауга в виде ворона. Его взгляд скользнул к Ульфрун и остановился на Бродире. Но когда он заговорил, то обратился к Дисе:
– Что случилось, девочка?
– Отойди, – сказала она. – Я принесла вести Человеку в плаще.
– Им нужно оставить оружие у двери и подождать, пока Человек в плаще согласится с ними поговорить.
Диса почувствовала, как в ней поднимается желчь.
– А я сказала, отойди! Подвинься, Хвит, пока я не подвинула тебя сама!
Бьорн Хвит моргнул от злобы в её голосе. Он посмотрел вниз и увидел что-то в её свирепом взгляде, что заставило его задуматься. И этот гигант в кольчуге – вдвое выше неё и втрое шире – сделал так, как ему приказали. Кивнув, он отступил в сторону и позволил им войти в Гаутхейм.
Внутри дома было жарко и светло, большая часть света исходила от ямы, где кипел котел с вином, приправленным специями, а рядом с ним жарилась на вертеле оленья нога. В воздухе висел дым пряностей, соперничая с запахом тел и животной вонью Гримнира. Дочери Ворона тоже сидели там, вооруженные и наготове, с Сигрун и Аудой во главе. Воины последовали за Дисой, а за ними – мужчины и женщины Храфнхауга.
Беркано сидела у подножия ступеней, ведущих к креслу ярла, с лирой на коленях. Она перевела взгляд с незнакомцев, сопровождавших Дису, на Гримнира. И Человек в плаще казался недовольным. Диса поняла это по его позе: ноги вытянуты, руки с чёрными ногтями вцепились в подлокотники кресла, верхняя часть его тела терялась в тени – если не считать блеска глаза. Он горел красным от ненависти.
– Мой господин, я…
– Нар , птичка! – резко рявкнул он. – Я послал тебя за четырьмя упрямыми гётами, а ты возвращаешься с норвежским великашкой и однорукой ведьмой? Что за игру ты ведёшь?
Диса хотела ответить, но её остановила рука Ульфрун на плече.
– Вообще-то с тремястами великашками, – сказала та и подошла к центру зала перед сиденьем ярла и описала медленный круг, глядя на собравшихся гётов. Ее взгляд был подобен матовому железу, мало кто мог его выдержать. Даже Сигрун вздрогнула и отвернулась. Ульфрун остановилась, когда встала перед креслом. Подняв голову, она встретила убийственный взгляд – и почувствовала давно забытое ощущение. Дрожь страха. – И мы не играем в игры, господин Храфнхауга. Мне с лихвой хватило бы людей, чтобы сжечь это место дотла и посыпать землю вашими костями, если бы мы были врагами.
Гримнир издал холодный, угрюмый смешок. Он наклонился вперёд, принюхиваясь.
– И кто сказал, что мы не враги? Ты? Кто ты и почему ты явилась на мои земли?
На этот раз ответила Диса.
– Это Ульфрун Железная Рука, господин, – сказала она, указывая на женщину. – Рядом с ней стоит Бродир. Она привела к нам свою армию в час нужды.
– Чего? – рявкнул Гримнир. – Имир тебя побери! О чём ты бормочешь? Какой час нужды ?
– В Храфнхауг идёт армия, – сказала Ульфрун. – Армия псалмопевцов, крестоносцев из шведских земель через озеро Венерн, их ведёт брат шведского короля – его зовут Конрад Белый, Призрачный волк Скары. Они уже пересекли реку Хведрунг в той стороне. И они отстают от нас на полдня. – По Гаутхейму пошли шёпотки, вздохи, крики, клятвы протеста и жестокие ругательства. Ульфрун перекрикивала их: – Их ведёт вера, но также жажда захватить эту землю и богатства! И так называемая святая армия хочет твоей погибели, Человек в плаще!
– Враньё! – сказала Сигрун, выступая перед собравшимися Дочерьми. – Что это за хитрость норвежцев? Может, ты и обдурила эту глупую девку, но мы намного сильнее её! Приводи свою армию! Мы пошлём их обратно, отрубив…
– Мой ярл не врёт, – оборвал её Бродир. – Я видел эту армию.
– Как и я, бабушка ! – не сдержалась Диса. Она сорвала скальп со своего пояса и выставила его на всеобщее обозрение. – Я забрал это у их человека и убила ещё одного! Я видела их так называемого Призрачного волка – христианский колдун, вот кто он! Они хотят убить нас всех! И у них получится, если мы будем сидеть здесь и препираться как дети!
– Довольно! – взревел Гримнир.
Гаутхейм затих.
Его сбруя заскрипела, когда Человек в плаще наклонился вперёд. Он резким жестом послал Беркано прочь, а потом поманил Дису пальцем. Девушка взошла на помост и опустилась на колени перед креслом, взглянув прямо в глаза Гримниру.
– Рассказывай.
– Она говорит правду, – тихо сказала Диса. – Клянусь. Они пришли с юга от реки, запаслись провизией в Эйдаре и добрались до Рога. Видимо, Флоки с ребятами наткнулись на них в Эйдаре, потому что пытались уйти вперёд и задержать их. Эти идиоты хотели сжечь мост над Хведрунгом.
– Это мост троллей, – хмыкнул Гримнир. – Он не сгорит, пока не взревет Гьяллархорн. И никто не подумал послать весточку?
Диса бросила взгляд вбок на Хределя.
– Флоки хотел показать себя.
Гримнир сузил свой здоровый глаз.
– Значит, твой парень не выжил?
Диса сдержала всхлип, который перерос в злостное рычание.
– Никто не выжил. Псалмопевцы схватили Флоки и Ульфа Видарсона. Я пыталась добраться до них, освободить, – Диса покачала головой, раздувая ноздри. – У этого колдуна слишком сильная магия. Он знал, что я там.
– Знал?
Диса кивнула.
– Казалось, будто он слушал то, что доступно только ему. Он сказал, что ветер шепчет ему мои секреты; что он слышит мои мысли в шорохе насекомых, а мои сны – в шелесте листвы. Он был готов к каждому моему шагу.
– Неужели? – прошипел Гримнир. – Ты же не оставила своего драгоценного мальчика им на милость?
Диса покачала головой, но потом пожала плечами.
– Сначала я так и сделала. Но потом столкнулась с ярлом Ульфрун и её воинами, которые отгоняли крестовиков. Они придумали отвлекающий маневр, пока я подобралась поближе, чтобы… чтобы…
– Заработать себе славу?
Диса упрямо выставила подбородок.
– Её я заработала, когда забрала этот  треклятый скальп! – она потрясла кулаком, лента из волос, плоти и засохшей крови всё ещё была зажата в её руке. – Нет, они убили Ульфа и распяли Флоки. Я прекратила его страдания.
Гримнир схватил её за загривок и притянул к себе, так что её лоб коснулся середины его волчьей маски.
– Тогда ты правильно поступила со своим парнем, птичка. Хоть в Хельхейме, хоть в Вальхалле, но вы увидитесь снова. А теперь расскажи об этом его сраному отцу. Эту помойную крысу надо избавить от страданий. Расскажи им всем, Имир их побери.
Диса отстранилась. Она вздохнула, сдержала слёзы из покрасневших глаз и обернулась на Хределя.
– Это не всё, – сказала она, снова поворачиваясь к Гримниру. – Ульфрун и её парни? Они знают о пророчестве.
– Вот как?
– Да. Она утверждает, что она Волчица, а этот поганый крестовик – Волк, и мы стоим там, где они будут сражаться – в тени Ворона.
Гримнир кивнул, его лицо терялось в тени капюшона, хотя его сверкающий глаз горел еще ярче, когда остановился на железнорукой Ульфрун.
– Скажи ему, – сказал он, мотнув головой в сторону Хределя.
– Сказать? Что сказать? Вы про моего сына, про моего драгоценного Флоки? – Старый ярл двинулся вперёд, но его остановила рука Бродира. Хредель взглянул в доброе лицо берсерка . – Мой мальчик там.
Диса оттолкнулась от помоста, выпрямилась и повернулась лицом к гётам, а особенно к Хределю.
– Слушайте! – перекричала она их сбивчивый лепет. – Слушайте! У меня есть что рассказать…

Осознание, что к ним приближается армия, объединило народ Храфнхауга. Они пустили к себе воинов Ульфрун, провозгласили их героями и выпили за их здоровье, хоть в то же время и горевали о Флоки Хредельсоне, Эйрике и Ульфе Видаррсонах и бастарде Сигрефре. Вокруг Вороньего камня сложили погребальные костры, и там сожгли чучела всех четверых.
Пока тлели костры, по деревне разносились звуки ударов молота и топора. Форне не нашёл изъянов в стенах Храфнхауга.
– Крепкие, почти не подгнившие, – сказал он Ульфрун. – Внешние поверхности стен покрыты мхом, так что их будет тяжелее сжечь. На втором уровне есть задняя калитка, которая ведет к причалам на берегу озера. Она маленькая, а тропинка, спускающаяся вниз, узкая. А вот главные ворота… это проблема.
Но для этой проблемы у Форне было решение. Замёрзшие петли пришлось открутить, заменить ржавые железные скобы с внутренней стороны и найти тяжёлую балку, чтобы сделать перекладину. Пока два Бьорна и великан Бродир атаковали петли ворот молотками и свиным жиром, Кьяртан разжёг кузницу. Под бдительным присмотром Форне он выковал тяжёлые скобы и гвозди из запаса железного лома. Старый Хюгге предложил сделать балку из четырёх обветшалых корабельных мачт, связанных вместе железными обручами из разбитых бочек.
Пока остальные укрепляли ворота, Сигрун и Ауда осмотрели оружейную. Они отправили вёдра с дротиками и связки стрел в башни вдоль стены, а Гейра натягивала и проверяла десятки луков – все они были сделаны из хорошего тиса, с костяными тетивами и шнурами из вощёной конопли. Они осмотрели, нет ли ржавчины в кольчугах, нет ли гнили в щитах; Ауда сама заточила каждое копье и наконечник топора, проверила, не болтаются ли они в гнезде или на рукояти, и не забыла про железные обручи, которые защищали дерево от ударов в бою.
С наступлением утра Дочери Ворона раздали оружие и доспехи каждому мужчине и женщине в деревне: как минимум шлем из стали и кожи, щит и копьё. У большинства было своё оружие – кольчуги, передававшиеся от отца к сыну; старые фамильные мечи с историей, написанной кровью; топоры с легендарными именами, например, Проклятие Ивара или Смерть дана. Даже те, кто не числился в войсках Гаутхейма – присягнувшие ярлу, – вышли из своих домов, когда рога протрубили о сборе. Там стоял и Хредель, зажатый между Хрутом и Аском. На старом ярле не было кольчуги; обнаженный по пояс, с накинутым на плечи плащом из медвежьей шкуры и мечом в ножнах в руках, он смотрел покрасневшими глазами сквозь маску из дерева и золы, когда из Гаутхейма вышел Гримнир.
Из Человека в плаще так и сочилось самодовольство. Его маска была наполовину приподнята, он снял пленку с рёбрышка оленины, отбросил кость в сторону и принял кубок вина от услужливой Беркано. Он быстро осушил его, смачно причмокивая губами, а потом обратил взор на собрание воинов Храфнхауга. Гримнир прищурился на солнце, тусклый свет которого был скрыт пеленой облаков.
– Фо!  – сказал он, его резкий голос был похож на скрежет камней. – Ждёте, что я подниму вам боевой дух? Развеселю и отправлю к стенам или на мост с пламенной речью о надежде и победе? Даже не думайте!
Вся работа встала. Дочери Ворона, теперь сверкающие в военном облачении из стали и железа, присоединились к толпе людей. Женщины с нижнего уровня, со щитами и копьями наготове, придвинулись ближе. Даже дети, которым дали дротики и маленькие щиты, прикусили дрожащие губы и замолчали. Диса наблюдала с карниза Гаутхейма, как Гримнир спускается по ступенькам.
– Что вам эта надежда , а? Её ведь в рот не положишь. Сможет ли эта ваша надежда уберечь ваши глотки от копий, а черепа – от топоров? Ха! Забудьте о надежде, – зарычал Гримнир и сплюнул. – Надежда для дураков. Надежда для них ! Для тех мягкотелых псалмопевцов, которые тявкают и скулят у наших дверей. Пусть сами беспокоятся о том, что будет завтра. А не вы. Нар!  Вы – сыновья и дочери древности. Ваши судьбы написаны; норны пряли, измеряли и обрезали нити ваших жизней. Неважно, умрём мы сегодня или через тысячу дней. Мы все умрем! Так умрите же со славой, жалкие ублюдки! Умрите в объятиях врага, пока ваши клинки обрывают их жизни, пронзая сердца! Умрите в крови, взывая к своим предкам, чтобы они стали свидетелями. Заставьте Вестников убитых рыдать, когда они придут забирать ваши души в Вальхаллу!
Воины топали ногами, гремели копьями и щитами, создавая шум, подобный грому подкованных сталью копыт. Остальные присоединились, а Дочери вплели свои голоса в завывающие крики, похожие на глубокое и горловое краа  тех, в честь кого они были названы – ворон. Даже дети, ничего не знающие о норнах и судьбе, которую те ткали для каждого смертного, выли, как молодые волки, и размахивали дротиками.
Гримнир шагнул туда, где стоял Хредель.
– Это твои свиньи, скотина, – сказал он. – Ты их не заслуживаешь, но они истекали с тобой кровью и сделают это снова. Прими их! Веди их к стенам, к мосту или к чёрному чертогу Хель, мне всё равно!
– За Флоки! – взревел Хредель.
И ему ответили четыреста голосов:
– За отмщение! 

Пока Хредель отдавал приказы и расставлял своих воинов по местам, ожидая нападения псалмопевцов, Гримнир повернулся и зашагал обратно по ступеням к дверям Гаутхейма. Беркано хотела последовать за ним, но он отмахнулся от неё. Женщина закусила губу и попятилась назад, топнув ногой с детской обидой, когда Гримнир не помешал Дисе подойти к нему.
– Что теперь? – спросила Диса. Гримнир ничего не ответил, хотя напряжённые плечи явно выдавали его раздражение. Он пересёк зал, поднялся на помост и растянулся на троне ярла.
– Принеси мне кубок вина, – махнул он ей в сторону камина.
Диса угрюмо хмыкнула, но всё же огляделась; её взгляд нашёл оставленный кубок. Она схватила его, вылила старый осадок и зачерпнула из котла пряного вина.
– Вода не проблема, ведь наши колодцы пополняются из озера Венерн, – сказала она, передавая кубок. – Но еды у нас осталось максимум на пару недель, и то если урезать рацион.
Гримнир снова поднял маску и выпил вино за три глотка.
– Пусть едят, как короли! Через несколько дней всё это будет не важно.
– Сколько у нас осталось? – Диса вспомнила свой сон в первую ночь на Роге, там был… дым, пепел и тепло потрескивающего огня. Её кольчуга всё ещё порвана, но конечности больше не тяжелеют от усталости… 
– Три-четыре дня, – ответил Гримнир. – Мы поймём, когда забурлит море, а земля расколется. Курган этого несчастного змея поднимется со дна Скервика, и этот хитрый одноглазый ублюдок поверит, что отомстил. Но его ждёт сюрприз!
– А что ждёт Храфнхауг? – тихо спросила Диса.
Гримнир бросил на неё резкий взгляд. Он понимал, о чём она его спрашивала: что станет с ними? Что станет с их домами, их землями, когда всё придёт к завершению?
– Как я и сказал, птичка… надежда для дураков. Пусть сражаются днём, как псы войны, а ночью едят, как священные мертвецы. Это лучшее, что я могу им предложить.
– А как же я?
– А что ты?
Она отвернулась лицом к огню.
– Я смотрела, как Ульф умирает, захлёбываясь своей кровью, не в силах сопротивляться. Я смотрела, как беспомощно умирает Флоки на кресте псалмопевцов, и к Имиру его храбрость. – Девушка сделала длинный, судорожный вдох. – Дай мне слово, Гримнир. Клянись, что не позволишь мне умереть в облаке этого змеиного яда или под его ногами, словно ничтожество. Дай мне умереть хорошо, с клинком в руке, в бою с достойным врагом. – Она подняла взгляд: – Обещай мне славную смерть.
Какое-то время Гримнир молчал. Он пристально смотрел на девчонку, его здоровый глаз горел из-под тени маски. А затем он быстро снял её, чтобы девушка увидела его лицо. Гримнир встал, спустился с помоста и остановился перед Дисой. Зашипела сталь, когда он вытаскивал свой нож. Он вытянул правую руку и, сжав кулак, обнажил запястье. Гримнир кивнул, чтобы девушка сделала то же самое.
– Я даю тебе клятву, птичка, – сказал он, оставляя борозду у основания ладони. Хлынула чёрная кровь, от неё исходил запах мокрого и соленого железа. Диса повторила этот жест, её кровь была яркой и красной, как марена. Она поморщилась, когда он сжал её руку своей, запястье к запястью, чтобы смешалась их кровь. – Ты умрёшь смертью каунара . – Он притянул её ближе, его дыхание разило вином. – Но до тех пор постарайся её заслужить!

Беркано сошла со ступеней Гаутхейма и спустилась на второй уровень, где Гейра и младшая из Дочерей были заняты возведением лекарского шатра недалеко от центрального колодца деревни. Она держалась в стороне, наблюдая, как Гейра руководила всеми, как опытный командир. Она напомнила Беркано её с Лауфеей мать – с виду суровую, но с добрыми глазами и голосом, женщину, которая точно могла бы сплести пряжу или спеть колыбельную. Беркано вдруг снова захотелось стать одной из этих девушек. Ей захотелось иметь цель. Она была уверена, что Дочери Ворона не поддались бы Орму Топору. Они бы не испугались.
Двое мужчин принесли корзины с сушеными травами в растущий лазарет, в то время как другая пара вкатила бочку с винным уксусом. Гейра жестом подозвала пару Дочерей и велела им разделиться и перебрать травы. Две девушки неторопливо подошли и посмотрели на корзины – с изобилием сухих лепестков, стеблей и корней, – а потом взглянули друг на друга. Пожав плечами, они начали хватать горсти, сжимали их вместе и перевязывали бечёвкой.
– Нет-нет, – тихо пропела Беркано, вставая с края колодца. – Вы смешиваете ромашку с вербеной.
Девочки подняли на неё глаза, их руки застыли над растениями. Беркано кивнула, её рыжие локоны накрыли её лицо, как спутанная вуаль.
– Вот. Это вербена. Найдите такие же лепестки и свяжите их вместе, но не слишком крепко! Лучше не сминать листья до того, как варить из них вино.
Беркано подкралась ближе, пока не встала на колени по другую сторону от девочек. Они захихикали, когда их услышала Гейра. Женщина отвлеклась от нарезки полотна на бинты и заметила, как Беркано руководила девочками. Старуха улыбнулась.
– Я искала тебя, дорогая, – сказала Гейра. Беркано напряглась; она вскочила на ноги, как вор, которого поймали с руками по локоть в сундуке. Смех Гейры её успокоил. Она взяла Беркано за локоть и повела в центр шатра. – Ты можешь подготовить наш запас трав и лекарств?
– Ты… ты хочешь, чтобы это сделала я?
Гейра улыбнулась.
– Разве ты не сведуща в травах? Идём, это задание как раз для тебя. Меня ждут в другом месте, но я не могу оставить детей одних, они напортачат. Ты справишься?
– А можно… можно мне и бинты нарезать?
– Сколько хочешь, – ответила Гейра.
Улыбка Беркано была подобна лучу солнца. Она забрала фартук и нож Гейры и отправила её по делам.
– Идёмте, цветочки! – Молодых Дочерей Ворона окружил певчий голосок Беркано, у большинства девушек был взгляд пойманного кролика. – Идёмте! Разожги огонь, дорогая Брингерд. Надо вскипятить воду, ибо горячая вода несёт за собой все прелести жизни! Уна, это корень лопуха, а не вербена! Идёмте, скорее!
Такой и нашла её Лауфея через полчаса: на коленях, окружённая детьми, поющая старую песню лекарей о чудесах опиумного мака, который оживил уставшего солдата, пока все нарезали длинные полосы полотна.
– Беркано, – прошипела Лауфея. Младшая из двух гётов Выдры была одета в дорожный плащ; под мышкой у неё была сумка, а в другой она несла вещи Беркано.
– Фея! – радостно вскрикнула Беркано. – Иди к нам. Мы будем делать маковые припарки.
Она вскочила на ноги и попыталась увести за собой Лауфею.
Но Лауфея, строгая и суровая, хоть и на десять лет младше Беркано, схватила сестру за запястье и оттащила от детей. Голос Лауфеи был похож на змеиное шипение.
– Что ты делаешь? Я тебя повсюду ищу!
– Гейра попросила меня помочь.
Лауфея покачала головой.
– У нас нет времени, – сказала она. – Нам нужно отсюда убираться.
– Кто сказал?
– Я говорю! – рявкнула Лауфея. – Мы идём на север по берегу озера. Кьяртан сказал, там есть торговый городок. Называется Тингвалла. Мы идём туда, и он пойдёт с нами, если сможет. Вот твои вещи.
Беркано выглядела обиженной. Она не пошевелилась, чтобы забрать кулёк с вещами из руки Лауфеи.
– Нам нельзя уходить. Мы им нужны.
– Чушь! – выплюнула Лауфея. – Ты слышала, что люди говорят? Идут люди Пригвождённого Бога. Они идут сюда! Помнишь, что они сделали с нашей деревней? Что сделали с тобой и со мной? Что они сделали с мамой? Нам срочно надо бежать, пока ещё есть время. Хватить медлить, идём!
Беркано посмотрела на скальп, свисающий с пояса её юбки, а потом перевела взгляд на ожидающих её детей. Она видела, как в их глазах отражается её страх. Видела и ненавидела себя за это.
– Нет, – сказала Беркано, вырывая руку из хватки Лауфеи. – Теперь это наш дом. И мы не сбежим.
Лауфея наклонилась ближе и схватила рукав туники сестры.
– Ты помнишь, что они с тобой сделали, сестра? Как тебя пользовали все мужчины по кругу? Помнишь их вонь? Потому что я помню! И я поклялась, что это никогда не повторится!
– Я помню, Фея, – Беркано подняла глаза и встретилась с безжалостным взглядом Лауфеи. – Но я не хочу, чтобы такое же воспоминание было у них , – девушка показала за спину на молодые лица, наблюдающие за ними, гадающие, о чём спорят сёстры. – Мне надоело бежать. Я больше не боюсь, что там ходит Орм. Пусть они сотворят со мной самое страшное, если так я спасу хоть один этот цветочек от такой же участи. Ступай, если должна. Найди дом, где будешь чувствовать себя в безопасности, как было у нас с мамой. А свой я нашла. Я остаюсь.
– Тогда побери тебя Хель! – выплюнула Лауфея, её глаза наполнились слезами. Она отвернулась и направилась к задней калитке. Девушка чувствовала на себе их взгляды – Беркано и этих глупых детей-воинов, так называемых Дочерей Ворона. Лауфея выругалась и сплюнула. – Побери Хель вас всех!
Она знала мужчину на страже у ворот. Он был хорошим человеком; парочка слезинок, рассказ о позоре и унижении, и он разрешит ей ускользнуть…
Но тогда почему она не идёт? Лауфея застыла. Она вытерла нос о рукав. Ей надо идти. Она должна идти. Ворота были прямо  там! Несколько дней пути, и она окажется в новом месте, где сможет начать всё сначала, может, прикинуться любительницей псалмов, или… или… девушка не могла найти ответ. Но она его знала. Она будет одна.
Лауфея напряглась, когда почувствовала руку Беркано на плече, а потом её объятия.
– Теперь это наш дом, Фея, – прошептала она. – Я знаю, что ты боишься. Я тоже. Но мы дома.
Беркано передала в руку Лауфеи скальп – амулет, отгоняющий зло. Младшая сестра посмотрела на него, а потом встретилась с мягким взглядом Беркано. В глазах старшей сестры чувствовалась сталь. Несокрушимая. Непреклонная.
– Если дойдёт до этого, – сказала Беркано, – я не позволю Орму тебя тронуть, не в этот раз.
Лауфея вздохнула. Она ещё раз взглянула на заднюю калитку. Рядом с ней стояла стойка с копьями и щитами.
– Мне нужен меч, – сказала она, вытирая глаза. – Если мы тут умрём, я выстелю наш путь к лугам Фолькванга головами крестоносцев…

18

День клонился к вечеру, а армия крестоносцев так и не появилась. Мужчины нервничали и злились, вздрагивая от каждого звука за стенами; женщины теряли самообладание, представляя грядущие грабежи и бойню и накручивая себя всё сильнее. Даже дети суетились и ныли; самые маленькие извивались, чтобы их отпустили, а те, что постарше, ощущали удушающую скуку пополам с осознанием скорой смерти. Только старейшины оставались спокойными, старухи и старики. Сигрун напевала под нос, натачивая свой меч; старый Хюгге дремал на стуле в тени Гаутхейма.
Диса ходила по верхушке стены. С севера дул холодный ветер, развевая её распущенные волосы и звеня бусами и костяными амулетами. За Шрамом виднелись поля среди густого леса. Крыши далёких хозяйств, брошенных перед лицом угрозы христиан, всё ещё торчали на горизонте – она знала, что они станут первыми жертвами вторжения, псалмопевцы точно их подожгут.
Некоторые земледельцы оттуда сейчас стояли у моста вместе с ярлом Хределем. Его душевная тоска и нерешительность исчезли; из пепла погребального костра Флоки восстал прежний Хредель – злой и свирепый. Он отдал свою кольчугу, оставил меч в куче тех, что держали про запас, и взял только щит и топор. Лицевую сторону щита он вымазал чёрным пеплом от погребального костра – как и его лицо, – а белым цветом написал имя Флоки.
– Он готов умереть, – сказала Ульфрун, подходя к Дисе слева.
Она заметила напряженный взгляд девочки и проследила за ним, увидев мрачный силуэт в дюжине шагов от мягко покачивающегося моста, неподвижный и непреклонный.
– У него ничего не осталось. Только жизнь, – ответила Диса.
– Ты им восхищаешься.
Диса обдумала эту мысль.
– Пожалуй. Он любит – любил – своего сына больше, чем себя. И отдал бы Флоки свою жизнь, не раздумывая ни секунды. Но вместо этого он отдаст свою жизнь ради мести. Интересно, знал ли Флоки всю глубину любви отца…
– То, что тебе кажется любовью, я считаю нуждой, – ответила Ульфрун. – Я вижу человека, который хочет жить в своем сыне, который видел себя в глазах Флоки, а также видел шанс исправить ошибки молодости. Но я не знаю его так, как ты.
– Но это очень на него похоже. – Губы Дисы плотно сжались от презрения. – Я такая идиотка.
– А сейчас я слышу в тебе глупости твоей бабушки, – сказала Ульфрун. Диса фыркнула. – Сомневаешься? Ни одна идиотка не сделала бы то, что ты. Или твоя сестра. Ауда многое мне рассказала, поэтому я знаю, что ты повидала. Ты не глупа, Диса Дагрунсдоттир, и тому, кто посчитает тебя простой девчонкой, не жить на этой земле.
Привыкшая только к грубостям и жестоким ударам, услышав похвалу от такого человека, как Ульфрун, Диса покраснела до ушей. Она наклонила голову, пробормотала что-то похожее на благодарность, а затем подняла взгляд, чтобы снова напряжённо всмотреться в лес. Ульфрун изучала девушку ещё мгновение, в уголках её плотно сжатых губ мелькнула улыбка, а потом проследила за её взглядом на землю за стенами деревни.
– Я думала, они идут за нами по пятам, – через какое-то время сказала Диса с тяжёлым разочарованием в голосе. – Где же они?
– Не терпится вступить в схватку?
Девушка коротко хохотнула.
– Не терпится разделаться с этим. Не терпится снова увидеть этого белого скота. Я боюсь, что он задумал какое-нибудь колдовство. А на тебя не давит ожидание?
– Дитя, – ответила Ульфрун, – я ждала этого  ещё до рождения тебя, твоей матери и матери её матери. Что мне ещё пара часов?
Она небрежно хмыкнула.
Диса искоса взглянула на женщину, которая рассеянно потирала костяшки своего железного кулака. Она не могла определить возраст, хоть в пепельно-русые волосы и были вплетены серебряные и седые прядки и у неё было больше шрамов, чем морщин, но глаза Ульфрун всё ещё горели огнём юности. Неужели она действительно старше Сигрун? «Нет», – рассмеялась про себя Диса. Это просто невозможно. Ульфрун всего лишь поэтично выразилась.
– Что с тобой случилось? Ну, с твоей рукой, – спросила Диса после долгой паузы. Она склонила голову к железу на конце предплечья Ульфрун. Стоя так близко, девушка могла разглядеть руны и символы, выгравированные на поверхности металла; на конечности были вырезаны пальцы и сухожилия, а на толстых костяшках – старые шрамы. Ульфрун дважды постучала кулаком по стене. Он ударял и отскакивал с глухим тук-тук .
– Я заключила глупую сделку, – наконец ответила Ульфрун. – И это моя цена.
Диса поняла намёк и сменила тему.
– Как думаешь, они придут сегодня?
Ульфрун изучила небо и позицию солнца.
– Мне кажется, Призрачный волк осторожничает, тянет время, откладывает. Наверное, христианские воины придут, когда их лорд изложит свой план, и ни мгновением раньше.
– Значит, ты дура, – резко прорычал Гримнир справа от Дисы. Женщины не услышали его приближения. Он не смотрел на них; его внимание было приковано к полосе леса за Шрамом. Гримнир втянул носом воздух, раздувая ноздри, и Диса поняла, что он учуял то, что было недоступно ни ей, ни Ульфрун.
– Это твоё болотце, Фроск дроттин .
«Лягушачий господин , – хмыкнет вечером Диса Ауде. – Она назвала его Лягушачьим господином ».
– И я готова терпеть от тебя желчь, – прорычала Ульфрун и развернулась, её холодные глаза сверкнули убийственным льдом. – Но если ты оскорбишь меня ещё хоть раз…
– Это не оскорбление, это правда. Скажи ей, птичка.
Ульфрун угрожающе ступила в сторону Гримнира, но Диса встала между ними.
– О чём ты говоришь, господин?
– Ты не чувствуешь? – Он откинул голову назад, сощурившись от бледного света солнца, и глубоко вдохнул холодный воздух. – Ваша мелкая война уже началась, первая кровь пролилась, а вы стоите тут и кудахчете, как куры.
Диса повернулась и посмотрела за стену. Она не видела ни единого следа врага.
– Что ты чувствуешь?
– Смерть, – прошипел Гримнир. – Твой Колдун – тот ещё хитрец. Его толпа любителей крестов и псалмов подкралась незаметно. Двое твоих парней? Так называемые разведчики? – Гримнир провёл большим пальцем по горлу. – И, судя по всему, скоро ты потеряешь третьего.
Кипя от злости, Ульфрун проследила взглядом туда, куда указывал Гримнир. Там стоял Форне. Он прошёл мимо Хределя, чтобы проведать своих братьев-волков. Женщина сделала глубокий вдох, положила в рот большой и указательный пальцы и издала оглушительный свист. Диса скривилась, а Гримнир зарычал и шарахнулся в сторону. Форне на мосту услышал и повернулся. Он поднял голову, осматривая верхушку стены до тех пор, пока не заметил Ульфрун, которая скрестила руки над головой.
Что бы ни значил этот жест, Форне понял. Он пошёл назад и, проходя мимо Хределя, остановился, чтобы что-то сказать. Старый ярл кивнул.
– Что нам делать? – спросила Диса. Она буквально тряслась от едва сдерживаемого раздражения. Её рука обхватила рукоять меча и любовно погладила навершие. – Создать живую стену щитов? Приготовиться к защите моста?
– Не терпится вступить в схватку, птичка? – хмыкнул Гримнир. – Нар!  Пока что – ничего.
– Ничего? – голос Дисы взлетел на октаву из-за разочарования. Она повернулась, ища поддержки у Ульфрун. Но женщина неохотно кивнула.
Пальцы Гримнира впились ей в затылок, чтобы повернуть её голову. Он притянул девушку к себе.
– Ничего!  Этот ублюдок считает себя самым хитрым. Думает, что переиграл нас. Ха! Этой ночью он попытается найти слабое место с другой стороны Шрама, пока мы будем греть ноги у огня, есть мясо, пить вино и хорошенько отдыхать. Пусть твой Колдун отведает холода и грязи!
– Значит, он там? – спросила Ульфрун.
Гримнир пожал плечами.
– Сейчас проверим. – Ульфрун нагнулась в сторону деревни и крикнула: – Херрод, неси мне Скадмад!

Громкий свист пронёсся эхом даже сквозь лес. Под листвой, под голыми и густыми ветвями вечнозелёных деревьев, лежали два мёртвых брата-волка в луже собственной крови. Один умер после того, как стрела пронзила его горло и вышла из задней части шеи; другой – когда он повернулся, чтобы предупредить своих товарищей на мосту за деревьями, его труп с расколотым черепом всё ещё сжимал языческий рог, на котором были вырезаны защитные руны. Жуткий свист заставил авангард крестоносцев замереть.
Это были люди Арнгрима, следопыты, копатели траншей и механики, на их загорелых тушах красовались шрамы Утремера. Одетые в коричневую шерсть и мягкую кожу, в плащах с папоротником и елью, с лицами, измазанными в золе, они держались в тени.
Арнгрим был рассудительным и мудрым командиром; лорд Конрад хотел получить необходимые сведения – расположение войск противника, сильные и слабые стороны укреплений, общее представление о местности. Вместо того чтобы безрассудно атаковать мост, он поручил Арнгриму найти другой путь через это проклятое ущелье. И всегда изобретательный Арнгрим искал способы вообще обойти мост.
– Слишком узко, – прошипел он своему помощнику, коренастому дану, которого прозвали Петр , Скала. Петр держал при себе вощёную доску и стилус, чтобы записывать мысли своего командира на упрощенном греческом. – Нужно пробить в ущелье несколько брешей, пусть языческие псы охраняют их. Нет, друг. Если перейдем там, – кивнул Арнгрим на мост, – то окажемся в двух шагах и четырёх ударах топора от могилы.
Петр жевал кончик стилуса.
– Почему?
– Нужно построить разводной мост, – сказал Арнгрим. Потерявшись в своих мыслях, он начал приглаживать бороду. Механик перевёл взгляд с низкорослого дана на овраг, а потом обратно. – На колёсах. Два. И две крытые галереи, если язычники приготовят нам сюрприз.
Кивая, Петр сделал пометку на доске.
– Тут есть хижины. Их можно разобрать. Дерево возьмём для рам, а плетень – для покрытия?
– Да, – ответил Арнгрим. – Может сработать. А если язычники их подожгут?
– Подложить мокрые шкуры?
– Лучше свежесрубленные доски.
– Согласен.
Оба мужчины замерли, когда к ним, пригнувшись, подкрался третий. Из-под низко надвинутого капюшона они увидели бледную кожу и молочные волосы. В свете вечернего солнца сверкнули красные глаза.
– Лорд Конрад, – сказал Арнгрим, кивая.
– Ты понял, как обойти эту дьявольскую пропасть, друг мой? – бледный лорд Скары уставился на узкий мост, склонив голову набок, прислушиваясь к шороху веток или стонам ветра.
– С помощью разводных мостов, лорд, – ответил Арнгрим. – Мы…
На бледном лбу Конрада появилась хмурая складка, когда он жестом приказал низкорослому дану замолчать.
– Они… они знают, что мы здесь. Знают, что их языческие братья мертвы, – сказал Конрад, уставившись на вершину стены. – Волчица и моя птичка… и кто-то ещё… – Лорд Скары огляделся, как будто наблюдал за чем-то невидимым. – Почему вы бежите?
– Лорд? – Арнгрим коснулся руки Конрада. – Мы здесь, с вами. Наверное, вам лучше вернуться к отцу Никуласу и оставить эту тяжёлую работу нам.
Конрад смахнул руку своего командира и посмотрел ему прямо в глаза.
– Ты знаешь, что такое скрелинг ?
– Нет, – помотал головой Арнгрим. – Петр?
Дан содрогнулся. Арнгриму показалось, что его товарищ выглядел так, будто по его могиле только что прошёлся сам дьявол.
– Это п-проклятое слово, – сказал Петр, перекрестившись. – Это имя вражеского существа! Монстра…
Всё было так просто. Пустяк – вспышка бледного солнечного света, но Арнгрим это заметил. Остальное сделали опыт и чутьё. Его мозг за долю секунды проанализировал увиденное: его лорд поднялся из-за укрытия, заинтересованный загадочными словами Петра, а на стене что-то мелькнуло. Его разум говорил, что с такого расстояния невозможно выстрелить из арбалета, но чутьё… инстинкты, отточенные в убийственных сражениях Палестины, заставили его мышцы действовать. Даже не предупредив, Арнгрим кинулся на лорда Скары…
И схватил лишь пустоту.

У Конрада Белого были свои инстинкты – инстинкты по ту сторону жизни, которые предупреждали его о смертельной опасности. В своей голове он слышал какофонию призраков, их мириады голосов складывались в одно предупреждение: «Берегись! » Конрад пригнулся и перекатился вперед, присев на корточки. Он поднял щит и схватил Петра за воротник туники, оттаскивая его в тень. Лорд Скары услышал влажный хруст кости, булькающий крик, тяжёлый удар тела… и треск дерева, когда стрела со стальным наконечником расколола доски его щита и остановилась на расстоянии вытянутой руки от его бледного лица. С наконечника дротика капала кровь.
– Господи милостивый!
– Вы ранены, лорд?
– Нет, славный Петр, – ответил Конрад. Он бросил взгляд поверх края своего щита и выругался. Арнгрим лежал на животе на том месте, откуда только что отпрыгнул Конрад, его голова превратилась в растекающуюся лужу крови. Стрела, застрявшая теперь в щите Конрада, вошла в заднюю часть черепа Арнгрима и вышла через его правую скулу, где задела глазницу.
Этот глаз, остекленевший и безжизненный, уставился на лорда Скары.
И когда Петр протиснулся мимо и упал на колени рядом со своим мёртвым командиром; когда к ним приблизились следопыты, обнажив клинки и наложив стрелы на тетиву, Конрад почувствовал, как на краю его зрения появился новый призрак.
– Мой добрый друг, – тихо сказал он. Призрак повернулся и уставился на него, его взгляд был полон нетерпения. – Ты как всегда прав.
Конрад вскочил на ноги. Взревев, он отбросил свой расколотый щит и выхватил меч.
– Вставайте, ребята! Скорее! Эти язычники знают, что мы здесь, так зачем же красться и убегать? Вперёд! Сбросьте плащи, пусть они увидят божественный крест, вышитый на каждой груди! За дело!
Конрад сорвал свой плащ. Он вернулся к тому месту, где лежал Арнгрим, воткнул свой меч в землю так, что рукоять образовала тень распятия на трупе командира механиков. На тело Арнгрима он накинул свой плащ.
– Петр, – сказал он, указывая на пару ближайших следопытов. – Эти парни отнесут его обратно в тыл и доверят отцу Никуласу.
Петр сел на корточки.
– Ты должен переправить меня через этот проклятый овраг. Сможешь?
Петр наблюдал, как два следопыта подняли обмякшее тело Арнгрима. Он растерянно кивнул.
– Разводные мосты, – сказал он. – Арнгрим хотел два.
Конрад поднял коренастого дана на ноги.
– Тогда, бога ради, построй их! Бери всё, что нужно, славный Петр. Они должны быть готовы к восходу.
Дан потёр подбородок, а затем кивнул. Этот жест был подобен удару кремня о сталь – он зажёг яростный огонь в глазах Скалы.
– Две команды по двести человек. Нам нужны топоры, тесла и молотки. Кузницу надо разжечь, чтобы сделать гвозди.
– Вперёд! – махнул Конрад. – Трубите в рог, ребята! Пошлите за моими военными псами, Торвальдом и пиратом Краки! Позовите Старкада и его благородных танов! Пора этим несчастным язычникам познать глубину их могилы!
И в вечернем небе гневно завыла дюжина рогов.

– Мы привлекли их внимание, – сказала Ульфрун, отдавая арбалет с серебряной чеканкой обратно своему воину, Херроду.
– И наше, – заметила Диса.
Она оглянулась на шумиху, растущую в стенах Храфнхауга. Из-за какофонии, которую поднял враг, жители деревни выбежали на улицу. Мужчины и женщины были облачены в кольчуги, спешили на свои посты под звон доспехов и лязг щитов. Группа пожилых женщин собрала детей и повела на верхний уровень, где они укроются под Гаутхеймом, охраняемые бдительным старым Хюгге.
– Сколько мы будем держать ворота открытыми? – спросила Диса.
– По крайне мере, пока псалмопевцы не пересекут овраг, – ответила Ульфрун. Бьорн Хвит отвечал за ворота с отремонтированными петлями и окованным железом засовом, готовым опуститься в новые кованые скобы; Бродир командовал резервом: половиной берсерков  и половиной ульфхеднаров , воинов Медведя и Волка; остальные стояли у моста под предводительством Форне, вместе с Бьорном Сварти и остальными воинами. И ярлом Хределем.
– Что делает этот придурок? – сказал Гримнир, перегибаясь через стену, чтобы лучше видеть.
Хредель шёл вперёд. Один. Никто не пытался его остановить, пока тот шёл к центру моста, на расстоянии выстрела из вражеского лука, и трижды ударил рукоятью топора по щиту. Его голос ясно разлетелся по лесу, как церковный колокол.
– Конрад Белый! – крикнул он. – Конрад Белый! Выходи, сын шведской блудницы! Встанем лицом к лицу! Ты Сансординн ! Трусливая кобыла с тысячью всадников! Выходи!
Эхо разлетелось, и наступила тишина. И со стороны дальнего конца моста из-за деревьев вышел Конрад Белый. Гримнир внимательно его оглядел. Он увидел высокого мужчину с кожей и волосами цвета горного льда. Но даже на таком расстоянии Гримниру было понятно, что с ним было что-то не так, – вокруг него шла рябь, слишком прозрачная для человеческого глаза.

– Птичка, – пробормотал Гримнир, – говоришь, он знал то, чего не должен был? Он слушал ветер?
– Да, – сказала Диса. – А что?
Но Гримнир не ответил. Его глаз загорелся новым гневом.
Внизу же Конрад вышел к началу моста. Он взглянул на столб духов, и его широкий лоб сморщился в презрении.
– Что я тебе сделал, старик? – закричал он.
– Ты убил моего сына!
– Я убил многих сыновей! И что с того? – Затем лорд Скары склонил голову набок. Гримнир увидел, как пошла рябь. – Ты… Хредель. Бедный Флоки был твоим сыном? И всё же я не убивал его!
– Ты прибил его к кресту, молочный ты содомит!
– И по-христиански похоронил после того, как эта злобная шлюха Диса Дагрунсдоттир запустила ему в голову стрелу! А её ты вызывал? Оскорблял? Обещал отомстить? Нет! Когда ты закончишь это , Хредель Квельдульфсон, тогда и зови меня, чтобы сравнять счёт!
Конрад развернулся.
– Трус! – заорал Хредель. – Поганая овца! Я ссу на твоего бога, псалмопевец! И сру на твоего бога! Его любовь сделала из тебя бабу! Зови своего Христа! Стащи его из объятий шлюх в небесах! Может, хоть он встанет ко мне лицом, хотя скорее всего он тоже повернётся и подставит мне свой зад для порки!
По рядам союзников разнесся смех. Когда эхо сказанного долетело до улиц, смех усилился. Мужчины кричали и свистели. Заревели рога, издавая радостную мелодию, похожую на веселье великанов.
Конрад замер.
Он медленно повернулся лицом к Хределю. Повелитель Скары  обнажил зубы в дикой ухмылке, его черные глазницы сверкали красными точками. Он отстегнул вложенный в ножны меч, снял с себя гамбезон и тунику, пока не оказался таким же голым по пояс, как Хредель. Шрамы, покрывавшие его торс, выглядели как жуткие письмена – руны Колдуна, вырезанные на плоти. Конрад подал знак одному из своих людей, который передал ему круглый щит и бородовидный топор с длинным заостренным наконечником.
С вражеской стороны моста начали скандировать.
– Ска-ра! Ска-ра!  – застучали по щитам копья, отбивая ритм. – Ска-ра! Ска-ра! 
Во всей этой канители Конрад что-то сказал своим людям. Несколько из них, гигантских датчан с двуручными топорами, вышли из укрытия леса. Со стен Храфнхауга доносились стоны и крики, когда враги с яростным рвением прикладывались к столбу духов их предков. Полетели щепки; они за считаные секунды вырубили языческий символ. Конрад кивнул. С их помощью он скатил шест в овраг.
Другой воин вышел вперёд с крестом, сделанным из двух наспех связанных вместе древков копий.
Конрад на мгновение опустился на колени, шевеля губами и произнося молитву. Затем, перекрестившись, он поднялся на ноги и ударил топором по лицевой стороне своего щита.
– Ска-ра! Ска-ра! 
И, оправдывая своё имя, Призрачный волк набросился на свою добычу.
Бахвальству и браваде пришёл конец; ни один из мужчин больше не сыпал насмешками, слышались лишь шипящее дыхание и скрип канатов, когда они приблизились и вступили в схватку. Хредель переступил с ноги на ногу, отчего мост закачался. Доски протестующе застонали; те, что постарее, затрещали, но Конрад не обращал на это внимания.
– Флоки! – закричал Хредель и бросился на лорда Скары со всей безрассудной храбростью гёта. Щиты треснули и заскрежетали; Хредель ткнул Конраду в глаза кончиком своего топора, затем отшатнулся в сторону, когда контратака альбиноса зацепила край его щита и вырубила щепку из покрытой пеплом липы.
Хредель просвистел проклятие сквозь стиснутые зубы. Он отбежал от верёвок. Клацали деревянные рукояти топоров, когда мужчины обменивались ударами – удар, отражение, ответный удар. Конрад кинулся вперёд, протаранив окованным железом краем своего щита защиту Хределя.
Старый ярл отшатнулся назад.
Конрад не дал ему оправиться. Он замахнулся топором, зацепил левый край щита Хределя и потянул его вправо, обнажив левый бок старика. Затем мужчина снова нанёс удар краем щита. На этот раз раскололась кость, когда он вогнал щит в сустав плеча Хределя, а затем в ребра.
Старик взревел, как раненый бык. Быстрые, последовательные удары отбросили его на одно колено; из-под его бороды брызнула кровавая пена, когда он изо всех сил пытался поднять щит и занять оборонительную позицию. Сломанные плечо и ребра помешали ему снова воспользоваться топором. Конрад навис над ним.
Из рядов союзников донеслись стоны и крики. На вершине стены Гримнир услышал, как Диса выругалась; Ульфрун молчала. Медленное, разочарованное покачивание головы говорило ярче слов. С другой стороны оврага поднялся шум – крики, вой и лязг упряжи. А ещё крики: «СКА-РА! СКА-РА! »
– Kristr á yðr alla!  – рявкнул Призрачный волк. – Вы все в руках Бога! 
Не успел Хредель подняться, как топор Конрада обрушился на шею старого ярла. Хлынула кровь, когда стальное лезвие с хрустом рассекло мышцы, сухожилия и кости. Хредель издал булькающий крик. Его топор выпал из ослабевших пальцев, с грохотом упал на доски и проскользнул между ними. Старик обвис на веревках и попытался остановить поток крови, струящийся сквозь его пальцы.
Конрад стряхнул свой щит. Он схватил Хределя Квельдульфсона за оставшиеся тонкие волосы, рывком поднял и ударил снова. Молочно-белую грудь альбиноса забрызгала кровь. Последовал третий удар, и голова старого ярла оторвалась в потоке крови, оставляя за собой рваную плоть и сочащиеся костным мозгом позвонки.
– Вы меня слышите? – взревел Конрад. Его жуткие красные глаза сверкнули, когда он перешагнул через обезглавленный труп старого ярла. Мужчина поднял свой трофей. Кровь брызнула ему на руку, запачкала бледное лицо и волосы. Он направился к шеренге гётов, которые теперь стояли в ошеломлённом молчании. Через двадцать шагов он остановился. С громким хрюканьем он перебросил отрубленную голову Хределя через толпу гётов. – Вы все в руках Бога!
На долгое время все замерли. Конрад осматривал собравшихся гётов, а они молча смотрели в ответ. Наконец он нагнул голову, сплюнул и уже начал разворачиваться.
– Стой! – раздался низкий голос.
Конрад смотрел, как из линии врага вышел огромный мужчина. У него были тёмные волосы, и в руках он сжимал длинный топор. Это был Бьорн Сварти.
– Этот твой Христос, – сказал он, – мне говорили, что он вроде колдуна. И может ходить по воде. Это правда?
– Он творил чудеса, – свирепо ответил Конрад.
– Чудеса, да, – кивнул Бьорн Сварти. – Но он умел летать, бледный ты сукин сын?
И с оглушительным проклятием Сварти развернулся, поднял топор и обрушил его на верёвочные крепления, что держали мост.
Пеньки раздвинулись, доски задрожали.
– Беги! Пёс! – с каждым словом Сварти бил новый пень. Гёты кричали. Другой воин бил остальные пни.
И Конрад Белый, Призрачный волк Скары, повернулся, перепрыгнул через мёртвое тело Хределя… и побежал. Он ощущал каждый сокрушительный удар топора. Верёвки ослабли; доски начали соскальзывать с креплений. С той стороны ущелья, где стояли крестоносцы, в небо взлетели стрелы – лучники пытались сбить гётов с топорами; остальные ревели и ругались.
В десяти шагах от земли Конрад почувствовал, как левая сторона моста пошатнулась. Он бросился вперёд, запутавшись правой рукой в клубке верёвок, когда правая сторона моста рухнула. Под его ногами исчезла опора. Конрад резко упал, из его лёгких вышибло весь воздух, когда он врезался в стену ущелья. Он провисел там всего мгновение, а потом десятки рук утащили его в безопасность.

На верхушке стены Гримнир согнулся пополам, гогоча от смеха. Ему редко нравились шутки людей, а обратное случалось ещё реже. Замогильный юмор каунара? Нар!  Слишком страшно для этих человечков-ссыкунов. Слишком грубо. Теперь они принимали насмешки и подколы цивилизованно, так же упрямо и сдержанно, как эти вонючие священники.
Но это? Гримнир выпрямился. Это была отборная насмешка. Диса бросила на него взгляд, недоумённо вскинув брови. Волчица по другую сторону хмыкнула и покачала головой. Она хлопнула Дису по плечу, кивнула Гримниру и ушла. Раз мост перестал быть главной оборонительной точкой, ей, без сомнения, придётся поменять тактику нападения. Ха! Ну и пусть! У него есть совершенно другие дела.
– Что? – сказала Диса, когда его смешки прекратились так же быстро, как начались.
– Ты не заметила, да, птичка?
– Что?
Гримнир цокнул языком.
– Что-то защищает твоего Колдуна, и это не сила его возлюбленного Христа! Это что-то из нашего мира. Что-то старое…
– Так я и знала! – зашипела Диса; она подняла голову и всмотрелась вдаль, ища хоть какие-то проблески того, о чём они говорили. – Что нам делать?
Гримнир схватил её за руку и притянул к себе.
– Во-первых, держи язык за зубами! Не говори никому, даже своей драгоценной Ульфрун. Я доверяю ей постольку-поскольку. – Диса кивнула. – А потом, когда все эти мужики отправятся спать, встретимся у задней калитки. Если мы сможем подвести Халлу достаточно близко, эта старая ведьма даст нам ответ.

19

Крестоносцы разбили лагерь в полумиле от оврага, на краю поля. Там, среди жнивья прошлогоднего ячменя, вырос палаточный город с чёткими проспектами и перекрёстками; площадями, где пылали костры; переулками, ведущими к вырытым в земле уборным. В центре этой паутины стояла молельня с огромным распятием и несколько палаток лорда Скары.
С наступлением ночи в них кипела самая жизнь. Посыльные, обливаясь потом, приходили с докладами, а уходили с приказами. Писари – на деле обычные солдаты гвардии, которые знали грамоту и имели разборчивый почерк, – принимали запросы и выписывали заявки, используя вощеные доски и стилусы в форме рога, сделанные из резного дерева, с железным наконечником. Квартирмейстеры раздавали еду и воду, а на площадях расцвели временные рынки, где торговцы из Эйдара, последовавшие за армией крестоносцев, предлагали всё: от консервированных овощей до услуг цирюльников.
И сердцем этого города, вершителем законов и хранителем обычаев был Конрад Белый. Бледный лорд Скары, раздетый по пояс, сидел на простом стуле, слушая отчёт посыльного Петра о состоянии боевых машин; пока он сидел и слушал, отец Никулас осматривал его раненую руку и плечо, вывихнутые и обожжённые верёвкой после события на мосту. Конрад скривился, когда бородатый священник вправил ему плечо, а потом нанёс успокаивающее масло на напряженные мышцы.
– Скажи Петру, – оборвал Конрад посыльного, – что я ценю его внимание к деталям, но мне всё равно, как он это сделает. Мне просто нужны эти разводные мосты к восходу. Иди! – Конрад отмахнулся от остальных писцов и посыльных. – Идите все. Кроме тебя, славный Никулас.
Священник вытер масляные руки тряпкой, а потом взял каменный сосуд с мазью. Ею он смазал верёвочные ожоги. Конрад зашипел от прикосновения пальцев Никуласа.
– Господь следит за вами, милорд, – сказал священник. – То, что произошло на мосту, могло плохо для нас закончиться.
– Так ты решил упрекнуть меня, отец? Сказать, что мне надо бережнее относиться к этому больному телу?
– Господь спас вас не просто так.
– А Арнгрим? – ответил Конрад с большей горечью, чем хотел. – Его Господь забрал тоже не просто так?
Никулас не колебался:
– Да. Но эта причина известна только Господу. Что же до вас, тут всё ясно: у вас есть дела поважнее. Не тратьте время впустую на игры и дешёвые спектакли.
Лорд Скары беспокойно заёрзал на стуле.
– За такое тебя надо выпороть.
– На мне уже есть следы плети за смелость не говорить ни слова правды, – пожал плечами Никулас. – И, наверное, будут новые, если Всевышний пошлёт за мной.
– Будем надеяться, что Ему ты пригодишься только спустя много лет, друг мой, – сказал Конрад, потирая глаза. – Сделай мне настой, пожалуйста. Я устал, а завтра нас ждёт день кровавой бойни.
Отец Никулас кивнул. Оба мужчины замолчали, когда священник пошёл к столу. Там он начал измельчать травы в маленькой ступке. Долгое время единственным звуком был тихий скрежет пестика. Стул Конрада заскрипел, когда он немного пересел. А затем:
– Ты учёный человек, не так ли, отец?
– Не такой, как некоторые, – ответил Никулас, – но и не глупее многих.
– Ты знаешь, что значит слово скрелинг ?
Священник замер, скрежет пестика затих. Конрад услышал резкий вдох, тихий, но отчётливый – мужчину явно застали врасплох. Пестик медленно вернулся к работе.
– Где… где вы его услышали?
– На ветру. Что это?
Никулас поджал губы.
– Это ненависть древности. Раса ночных сынов Каина, которые приходили к нам в свете луны, вырывали нам конечности и пили нашу кровь.
– Ты сказал: «Приходили »?
– Да, слава богу. Их больше нет.
– Откуда тебе это известно?
Сначала Никулас не ответил. Он закончил с травами, протёр пестик и отложил его.
– Когда мое послушничество закончилось, – сказал он через мгновение, – первые годы моего монашества прошли в скриптории в Кинкоре. У меня был хороший почерк, и аббат задумал подходящий подарок для Святого Отца в Риме – иллюстрированная рукопись, копия Beatus Vivere , Жития пресвятой девы Кинкорской, блаженной святой Этайн. Это благородное начинание, и я полностью ему отдался. Но я читал, пока переписывал. Старая привычка.
Эта святая родилась не в Ирландии. Она приехала к нам из Гластонбери, через Данию, где её похитили, а спутников убили. Похититель схватил её, кричащую, с дороги паломничества и заставил отвести его обратно на юг Англии, в Бадон, накануне разрушения города по воле Всевышнего, а оттуда – в Ирландию. Там она примкнула к сторонникам Бриана мак Кеннетига и стала свидетельницей убийства старого короля в битве на Клуан Тарб.
– Интересно, – сказал Конрад с ноткой сарказма в голосе. – Но как это относится к ночным сынам Каина, священник?
Никулас засыпал измельчённые травы в кружку, добавил тёплого вина и помешал смесь серебряной ложкой.
– Её похититель, – сказал он, неся кружку Конраду, – был последним из этого проклятого рода. Последним скрелингом . Блаженная святая пыталась вывести его из тьмы к свету Христову, но существо отказалось. После битвы на Клуан Тарб зверь исчез, и его больше никогда не видели. Эта глава жития заканчивается словами:

И убежал сын Балегира по Дороге Пепла,
Закутанный в шкуру отца-волка;
Асы бросились в погоню во главе со Всеотцом,
И так начались Сумерки Богов.

– Как звали её похитителя? Скрелинга? 
– Гримнир, – ответил отец Никулас.
– Человек в плаще, – прошептал Конрад. – Он здесь. Похититель этой святой, скрелинг …
– Невозможно!
Конрад, сморщившись, выпил смесь Никуласа.
– Разве не всё возможно под небесами? Мы столкнулись не только с языческой заразой, мой добрый священник, но и с проклятым сыном Каина. Бог наблюдает. – Конрад вернул чашку, поднялся на ноги и перекрестился. – Всемогущий испытывает наши сердца и души, прежде чем позволит нам взять меч святого Теодора. Мы должны доказать, что достойны этого!
На мгновение вера Никуласа поколебалась. Если хотя бы половина из того, что он прочитал, будучи молодым монахом, была правдой – а он никогда бы не осмелился обвинить пресвятую деву Кинкорскую в таком низком грехе, как ложь, – это внезапное откровение было не столько испытанием веры, сколько предупреждением не испытывать Божью волю.
– Как? Что нам делать?
Лорд Скары склонил голову набок, вставая в уже знакомую Никуласe позу – позу человека, который слушает своих демонов. Конрад медленно закивал.
– Да. Это мы и сделаем.
– Милорд?
Никулас увидел огонёк в глубине жутких глаз альбиноса, когда тот поворачивался к нему лицом.
– Бог требует жертву. Ночного сына Каина…

За стенами Храфнхауга царило подавленное настроение. Не было ни пиршества, ни веселья; люди пели только молитвы по умершим, и пили, чтобы забыться. Под крышей Гаутхейма за вкушением мяса и эля слышались приглушенные голоса. Они подняли свои рога за ярла Хределя, похвалили Бьорна Сварти за его сообразительность и отправились спать или же молча сидеть с сородичами.
Ульфрун обошла всю стену. Наступил канун битвы. В ночном ветерке она чувствовала привкус грядущей крови и резни – медный, проникающий в душу, дразнящий обещаниями забытого дара. Но в такие ночи, хоть и окруженная готовой умереть за неё толпой, она чувствовала себя одинокой. Холод, который не могли унять ни волчий мех, ни медвежья шкура, просочился в её конечности. Заболели старые раны. Она помассировала руку там, где плоть соприкасалась с железом…
Она бежит. В холодном воздухе виден пар её дыхания, когда она задыхается от усталости. Страх пронзает её мозг, когда она подходит ближе, но останавливаться нельзя. Позади себя она слышит хруст сапог с шипами на подошвах, шум погони. Девушка убегает. Сквозь зыбкий дым на землю падает снег. Она бежит и взывает к богам о помощи. 
– Помогите мне! – кричит она. 
Один бог отвечает. 
Впереди её ждёт фигура. Она имеет человеческую форму, хоть и сгорбленную и такую же искривлённую, как посох, на который опирается; на ней просторный плащ и низко надвинутая широкополая шляпа. Из тени поблескивает один злобный глаз. 
– Нидинг, – говорит незнакомец голосом холоднее и глубже, чем ледяная пропасть. – Я Серый Странник; Бог-Ворон; Бог повешенных; повелитель щита, сородич асов. Зачем ты позвала меня? 
– Помоги, – отвечает она, задыхаясь в страхе. – Помоги маме и папе! Люди… пришли люди! Люди с топорами! 
– Они тоже взывали ко мне. Почему я должен выбрать тебя, а не их? Они предложили мне золото и кровь. А что предложишь ты, соплячка? 
Девочка молчит. А затем: 
– Спаси их. Пожалуйста! Я сделаю всё, что попросишь! 
Небо подёргивается рябью и горит зелёным огнём. 
– Тогда ты будешь служить мне, – незнакомец поднимает голову, чтобы взглянуть на зловещий свет небес. – Без вопросов. У меня есть для тебя задание. Когда ты его выполнишь, будешь свободна. Служи мне, и я пощажу твой народ. Или откажись, мне всё равно. Но если ты откажешься, твои сородичи умрут, как умрёшь и ты, твоё имя будет потеряно до конца света. Решай. 
– Я буду служить тебе, – говорит она дрожащим голосом. – Даю слово. 
Тогда незнакомец улыбается. В этой улыбке нет ни веселья, ни теплоты. 
– Мне не нужно твоё слово,  нидинг. Дай мне свою руку. 
Его прикосновение словно лёд, но поцелуй его топора ещё холоднее. 
Девочка кричит… 
Из задумчивости Ульфрун вывел смех. Она подняла глаза и увидела свет костра на втором уровне. Он находился с подветренной стороны Вороньего камня, и вокруг него сидели несколько ее парней и несколько гётов. Ауда и другая Дочь Ворона, Раннвейг, пили из фляжек и играли в кости с Херродом, а Форне потчевал темноволосую Лауфею рассказами о своём доме в Тронхейме, на норвежском побережье. Похожий на медведя Бродир дремал у костра, а напротив него сидел Бьорн Хвит, попивая эль из рога и задумчиво глядя в сердце огня.
Херрод увидел Ульфрун и помахал ей.
– Подвиньтесь, подвиньтесь, – сказал он. Ауда села поближе к Херроду, и Ульфрун заняла предложенное место. – Как поживает сегодня мир, мой ярл?
Ульфрун понимала, что это далеко не первая кружка Херрода, но не стала его ругать. Она просто улыбнулась и подмигнула.
– Холодный, как сиськи ведьмы, и полон проклятых псалмопевцов, – сказала она. После этого Бьорн Хвит повернулся и передал ей рог с элем.
Она выпила половину и передала рог обратно, пробормотав благодарность, а потом вытерла губы рукавом здоровой руки.
– Что за игра и какие ставки?
Херрод взял кости. Они загремели у него в руке.
– Выигрывает тот, у кого выпало больше, два из трех, – сказал он. – Победитель выбирает.
– Или победительница, – сказала Ауда, пихнув его в рёбра.
– Может, она заберёт всех? – Ульфрун перевела взгляд с Ауды на Раннвейг. Обе женщины густо покраснели, но Ауда встретила её взгляд с волчьей хмылкой.
– Так даже лучше, – сказала она. Форне посмотрел на них, вскинув брови, но Лауфея схватила пальцами его подбородок, и он снова отвлёкся на неё. Даже Бьорн Хвит хмыкнул.
Даже среди друзей Ульфрун чувствовала свою меланхолию. Для неё их жизни были подобны огоньку свечи. Скоро они погаснут. Форне ляжет спать с суровой девушкой, а похотливый Херрод однозначно насладится обеими Дочерьми Ворона. Бродир – один из самых спокойных людей, каких она встречала, – заснёт здесь, под звёздами, и будет видеть во сне дом, давно сгоревший после войн северных династий. А что она? Часть её хотела взять Бьорна Хвита за руку и увести прочь, чтобы вымотать себя перед завтрашней сокрушительной битвой – напомнить себе, за что она борется. Но она хотела не этого. Ульфрун хотела лечь в объятиях этого громилы и безмятежно уснуть – настолько, чтобы ей не помешали даже сны.
Её сны были как занозы. Постоянные напоминания о жизни, которую она оставила позади, которую могла бы прожить, если бы не дала клятву Серому Страннику. Ей снились её мать и отец, которые больше не видели её после той ночи; её братья и сестры, которые оплакивали её как умершую. Она мечтала о муже, которого никогда не полюбит, о детях, которых никогда не родит, о внуках, которых никогда не увидит. Всё это как огромные занозы. Которые проникали под плоть, чтобы пронзить то, что осталось от её души.
«Нет», – подумала Ульфрун. Нет, она не будет спать этой ночью. Она только вздремнёт, тихо и одиноко, как кошка. Тогда она не будет мучиться воспоминаниями. А когда она проснётся, то будет готова убивать.
Её внимание привлекло какое-то движение. По ту сторону костра, поверх голов Форне и Лауфеи, Ульфрун увидела, как Человек в плаще вышел из тени, а за ним – Диса Дагрунсдоттир. Они проскользнули через заднюю калитку, которая всё ещё была приоткрыта.
– О Имир, – сказала Ульфрун. – Этой ночью никто не стоит на страже?
– Человек в плаще просил никого туда не ставить, – сказала Раннвейг. Она сидела, касаясь ногой бедра Херрода, и Ауда, словно кошка во время течки, добавила:
– К тому же, как мы уже поняли, псалмопевцы не умеют летать.
Херрод и Форне загоготали; Раннвейг уткнулась лицом в плечо Херрода, а Бьорн Хвит покачал головой с широкой ухмылкой на морщинистом лице. Бродир дёрнулся и хихикнул во сне. И даже Лауфея – суровая Лауфея – улыбнулась редкой лучезарной улыбкой.
– Но зато умеют плавать, – ответила Ульфрун. Она встала и пошла к воротам. Крутая тропа, казавшаяся лишь тенью в темноте, вилась вниз по склону утёса к тому месту, где ветхий причал врезался в усыпанную звездами грудь озера Венерн. – Зачем он просил оставить ворота? Куда они идут?
– Когда речь идёт о Человеке в плаще, сказать трудно, – подошла к ней сзади Ауда.
Ульфрун спустилась по тропинке к воде. Хотя она плохо видела в ночи, её уши уловили слабый щелчок и плеск вёсел.
– Интересно. На дальнем конце озера что-то есть?
– Да, – ответила Ауда. – Пляж и тропа, ведущая вглубь земель, где обитает Человек в плаще.
– Разве Гаутхейм – не его дом?
– Гаутхейм? – Ауда покачала головой. – Нет, сколько я живу, он обитает отдельно от нас. Жрица – сейчас Диса, а до неё старая Колгрима – выступает в качестве посредника. Наш народ может пройти путь от колыбели до могилы и так и не увидеть владыку наших земель. Мы передавали ему подношения через Колгриму, то золото, то медовуху и записывали жалобы. Он отвечал через Колгриму. Но что бы о нём ни говорили, Человек в плаще не суров, и он защищал нас от народа Пригвождённого Бога.
– До сих пор, – сказала Ульфрун.
– Да, до сих пор, – цокнула языком Ауда.
– Я хочу посмотреть на его обитель, – сказала Ульфрун. – Ты знаешь дорогу?
Но Ауда ощетинилась.
– Тяжёлые удары научили меня не вмешиваться в его дела. Но смотри. Вон там – Лейдарстьярна, Путеводная звезда, – она указала на яркую звезду в северном небе. – Держись её…
Ульфрун подняла свою железную руку.
– Проклятье, – пробормотала Ауда и пожевала губу. – Ладно. Идём. Я переправлю тебя туда, но оставаться не стану.

Камни царапали корпус фереринга , когда Гримнир последним взмахом вёсел направил лодку к берегу. Он ничего не сказал по дороге через Скервик, и Диса была благодарна тишине. Она видела огни лагеря крестоносцев, мерцающие на воде, и ей не нравилось, как близко они были к землям Гримнира.
– Халла будет в безопасности, когда тут ползают эти скоты? – Диса кивнула в сторону зарева, находившегося в нескольких милях от них.
Гримнир бросил туда взгляд. Он снял маску и головной убор и оставил их в лодке, когда прыгнул к берегу. Диса последовала за ним.
– Халла? – сказал он. – Таким идиотам её не взять. Шевелись, птичка! У нас не так много времени!
Они побежали. Диса даже не запыхалась, когда четверть часа спустя они добрались до пограничного камня; они не замедлились до самой лощины, где стоял дом, тёмный и зловеще тихий. Но на полпути вниз по тропе, ведущей к болоту, Гримнир остановился. Его спина согнулась вдвое, он повёл носом над землей, как охотящийся волк. Его здоровый глаз горел в темноте, как тлеющий уголёк.
– Нар!  – зашипел он. – Я знаю эту вонь!
Диса услышала, как заскрежетала сталь его ножа.
Лес вокруг них испускал невидимую угрозу. Они шли осторожно, Диса следила за тропой у них за спиной. Ничего не произошло, пока они пробирались до тропы из брёвен через болото, а потом до основания лестницы, ведущей к дверям дома. С небес лилось зеленоватое свечение, когда вспыхнуло жуткое северное сияние, закручивая мерцающие занавесы. В этом слабом свете Диса смогла разглядеть знакомый силуэт на верхней площадке лестницы.
– Халла, – сказала она и хотела уже пройти мимо Гримнира.
Но он поднял руку, чтобы сдержать девушку; от его звучного проклятия у неё волосы встали дыбом.
– В чём дело?
– Это не Халла, – рыкнул он. Диса почувствовала исходящие от него волны ненависти – красный гнев, подобный углям в горне. Фигура не двигалась. Гримнир добрался до верха лестницы и поравнялся с ней. Его рука с черными ногтями сжималась и разжималась в бессознательном желании убивать. Он протянул руку с лезвием и похлопал фигуру по плечу плоской стороной своего ножа. Сталь заскрежетала и зазвенела, как от удара о валун.
Диса впервые увидела всё ясно: скорченное каменное изваяние, стоящее лицом к востоку; глаза были отведены, а рука высоко поднята и согнута, будто отражая нападение. Пальцы другой руки были растопырены. Это действительно была не Халла, но когда-то было ею.
Диса пошатнулась, как будто кто-то ударил её в живот. Она упала на колени. Гримнир обошёл каменную троллиху. Он прорычал что-то на своём языке, она не знала, проклятие или молитву; потом шмыгнул носом, вытирая его тыльной стороной ладони.
– Что… что она делала снаружи? – спросила Диса. Гримнир выглядел так, будто хотел наброситься, атаковать и убить; она видела, как из него сыплется череда клятв, призывая страшные силы из тёмных и пустынных мест мира. Девушка видела, как он поклялся о новой мести.
Но Гримнир ничего не сказал. Это потребовало невероятной силы воли, но он просто опустил голову, сплюнул и отвернулся.
– Встань с колен, дрянь, – прорычал он, убирая нож в ножны. – Времени мало.
– Мы её так просто оставим? – По щекам Дисы текли слёзы. Эта смерть ранила её больше Хределя, даже больше Флоки. Мало кто в этом мире был к ней добр, но эта женщина – хоть она и не была ни смертной, ни человеком – была именно такой: доброй. По-настоящему заботливой. – Это неправильно!
Гримнир остановился. Он немного постоял, выпрямив спину, а затем снова повернулся к ней. Когда он заговорил, его голос был похож на шипение змеи.
– Правильно? А что ты сделаешь, идиотка? Отнесёшь её обратно к лодке? Перевезёшь через Скервик и поставишь рядом с драгоценным Вороньим камнем? Фо!  – Гримнир схватил её за загривок и рывком поставил на ноги. – Она живёт на этой земле больше шестисот лет! А теперь будет стоять здесь, пока мир не рухнет…
Гримнир замолчал. Его зоркий взгляд зацепился за что-то инородное на земле у ног изваяния. Каштаны. Четыре штуки. Он присел на корточки и собрал их в ладонь. На каждом был знак, руна.
– Что? – спросила Диса. – Что это?
Гримнир потряс каштаны, гадая, что они означают. Их оставила Халла, в этом он не сомневался. Но зачем?
– Ансуз , – пробормотал он, перевернув каштан с буквой А . На другом была буква И . – Исаз . И два Наудиза .
Там было два каштана с буквой Н. А-И-Н-Н?  Чушь какая-то.
Гримнир сузил глаза. Он переворачивал один из каштанов, собирая новое слово: Н-А-И-Н. Наинн?  Это имя было ему знакомо. Из неизведанных глубин прошлого Гримнира всплыло воспоминание. Дорога Пепла. Двести лет назад. Битва, лязг стали и удары щитов между мирами:

Глаза Нали горели, как разожжённый горн,
Когда глубоко внутри горела кровавая месть за братьев;
Он ждал под пеплом и набирался сил,
Он скрежетал зубами и выдыхал яд.

– Нет, – прошипел Гримнир. – Этот бородатый пёс умер.
– Что ты нашёл? – Диса нагнулась, чтобы разглядеть получше.
Гримнир сжал кулаки с каштанами и встал, засовывая их под кольчугу.
– Идём! Бери всё, что нужно, мы возвращаемся. Придётся мне самому разобраться с твоим Колдуном.

Яма в доме почти остыла. Диса поводила кочергой и нашла оставшиеся угольки. Они вспыхнули, когда оказались на открытом воздухе, и в образовавшемся свечении девушка оглядела комнату. Всё было на месте. Никаких признаков схватки. Подозрение вызывали только стул у двери и рог рядом с ним.
– У неё был гость, – сказала Диса.
Гримнир искоса взглянул на стул. Девушка думала, что он набросится на стул с той же яростью, что и снаружи, обнюхивая и выискивая улики, недоступные ей. Но, к её разочарованию, он просто скривил губы в презрительной усмешке – будто уже знал, кто был преступником, – и прошёл через комнату. Диса не последовала за ним.
Она встала в центре комнаты и медленно обошла её; с каждым шагом она пыталась разложить по полочкам свои мысли и эмоции. Диса подумала, что больше не вернётся сюда. Сердце этого дома вырезали, превратили в камень. Без Халлы… Девушка выругалась. К чему вся эта сентиментальность? Через несколько дней всё это будет не важно.
Через несколько дней мир подойдёт к концу – или изменится навсегда.
Диса нашла старый мешок, сшитый из трёх слоёв кожи, и сунула в него запасной гамбезон, инструменты для починки кольчуги, точильные камни и всякие мелочи, которые могли пригодиться после битвы: швейный набор Халлы, травы, баночки с мазями и маслами, льняные бинты, банку с паутиной. Среди обломков она нашла старую шаль Халлы. Её Диса аккуратно сложила и сунула под кольчугу.
Она перетащила на крыльцо этот мешок, парочку топоров, меч в ножнах, два копья и ещё один щит. Девушка сложила их вместе, повернулась к двери и чуть не свалилась, когда её окликнули из темноты.
– Что происходит, Диса?
Девушка развернулась, её рука упала на рукоять ножа, когда в поле зрения появилась Ульфрун, обходя каменную фигуру, которая была Халлой. Лоб пожилой женщины нахмурился.
– Что это за место?
– Как?.. Ты шла за нами? – спросила Диса. Она испуганно оглянулась через плечо, но не увидела Гримнира. – Тебе нельзя быть здесь! Уходи!
– Это небезопасно, особенно так далеко от стен, – женщина протиснулась мимо Дисы и заглянула в открытую дверь. – И когда один из патрулей крестовиков наткнется на этот дом – а они наткнутся, – вам не стоит быть тут одним.
С губ Ульфрун сорвался тихий свист, когда она мельком увидела кучу монет и посуды, брошенное оружие и доспехи, гобелены и трофеи.
– Великий Имир! Откуда тут всё это?
– Пожалуйста, – ответила Диса, – тебе нужно уйти.
– Я не боюсь твоего Человека в плаще, – сказала Ульфрун. – Ему меня не одолеть.
– Ты идиотка, раз веришь в это.
Диса напряглась, услышав резкий и скрипучий голос за своей спиной. Она закрыла глаза, покачала головой, а затем повернулась. Внутри, окутанный не совсем естественными тенями, сидел Гримнир на своём троноподобном стуле.
– Не убивай её, – тихо сказала Диса.
Гримнир хмыкнул.
– Я пощадил ради тебя Ауду, придурка Бьорна и двух других недоумков. Эта – моя.
Ульфрун успокаивающе положила руку на плечо девушки.
– Всё хорошо, правда.
Гримниру же она сказала:
– Можешь прервать меня, если уже слышал всё это, ты, сукин сын! Вор и лжец, вышедший из чресл какой-то северной шлюхи, договорился с женщиной, сведущей в колдовстве. Вместе они придумывают план, как одурачить жителей деревни, заявив, что бесхребетный вор – это… кто? «Бессмертный вестник Спутанного Бога»? Они грабят добрых жителей и совершают набеги на окрестные владения, пока не соберут… ну, это .
Пока она говорила, здоровый глаз Гримнира горел, как угли в очаге.
Ульфрун продолжала:
– Женщина умерла или была убита своим сообщником, и он находит нового партнёра – того, кто всю свою жизнь жил по указу этого своеобразного договора воров. Такого партнёра очень легко сделать. – Ульфрун посмотрела на Дису со смесью жалости и презрения. – А ты даже ничего не видишь! Этот шарлатан держит вас за дураков! И каким образом? Утверждая, что его божественная кровь защищает вас от врагов, которых вы никогда не увидите, собирая с вас плату и одновременно грабя ваших соседей. Тебя обманывают, дитя. Теперь он попытается убить меня. Но я знаю то, чего не знает он. Я…
Блеснула сталь. Диса услышала глухой звук удара, влажный хруст кости; кровь забрызгала груды монет. Быстрее, чем Диса успела понять, Гримнир схватил топор и швырнул его через яму. Он попал Ульфрун прямо в грудь, расколов грудину и разорвав под ней сердце. Её здоровая рука ухватилась за рукоять, вытащила топор из обломков груди; глаза, твёрдые, как скрежещущий лед, уставились на Гримнира, когда она уронила топор. Ульфрун покачнулась и упала.
– О боги! – пробормотала Диса. – Что ты наделал?
– Ты её слышала! Эта крыса сама напросилась, – огрызнулся Гримнир. – Наверное, это судьба. Она…
Ульфрун пошевелилась в ногах Дисы. Девушка испуганно заблеяла и бросилась прочь с широко раскрытыми от страха глазами. Ульфрун застонала. Невероятно, но её конечности двигались; она поднялась на колени, встала на корточки и улыбнулась Гримниру сквозь кровь, заливающую её лицо.
– Я же сказала, – прохрипела она. Женщина указала на дыру в своей тунике, всё ещё влажную от крови. – Я не могу умереть, идиот. Но я могу убить тебя!
– Что за колдовство? – Диса вытащила нож, а Гримнир спокойно откинулся на стуле.
– Интересный трюк, – сказал он. – Но у меня для тебя тоже есть один секрет…
Гримнир бросился вперёд быстрее змеи. Он прошёл мимо ямы, схватил Ульфрун за горло и ударил её о стену с такой силой, что разбил ей затылок.
– Всё, что ты сказала, – неправда!
Ульфрун впервые мельком увидела лицо Гримнира – острое и мрачное, с тяжелыми скулами, грубо очерченным лбом, неровным шрамом, пересекающим переносицу через искусственный левый глаз и линию волос. Это было лицо совсем не человека.
– С-скрелинг!  – кое-как выдавила женщина из-за крепких пальцев.
– Да! – прошипел Гримнир. А потом жестоко свернул ей шею.
Он позволил её телу соскользнуть на пол, её путь прочертило пятно крови, затем повернулся и снова сел на стул. Диса придвинулась и встала рядом, её нож дрожал в кулаке. Она была бледна и вспотела, несмотря на ночную прохладу.
– Что… что она такое? Драуг?  – при мысли об этих мёртвых обитателях курганов по коже Дисы побежали мурашки.
– Кто-то наложил на неё заклятие. Видимо, она не может умереть, пока не выполнит какое-то поручение, – сказал он. – Смотри.
Они наблюдали, и сломанные кости заскрежетали и срослись снова; Ульфрун дёрнулась, захрипела и села. Она поморщилась от боли, пронзившей голову и шею, но не попыталась подняться.
– Возможно, я ошибалась, – сказала она через мгновение.
Гримнир презрительно фыркнул.
– Кто дал тебе этот рок, этот гейс, и как долго ты его носишь?
– Сто восемьдесят семь лет, – ответила женщина, поднимая железную руку. – Мне было девять, когда Серый Странник явился ко мне, спас мою семью от грабителей и забрал мою руку, – железный кулак упал на пол с глухим стуком. – Я умерла двадцать семь – нет, теперь двадцать девять раз. И всё потому, что я не захотела умирать единожды. – Она прокашлялась. – Тут есть что-то выпить?
Диса убрала нож и принесла им с Гримниром по рогу с вином.
Гримнир попивал свой, а Ульфрун пробормотала благодарность и разом выпила половину.
– И что этот одноглазый пёс у тебя попросил?
– Я Волчица, – ответила женщина, вытирая рот тыльной стороной руки. – Заклятый враг Волка Христа, этого ублюдка, Конрада Белого.
– Ты можешь просто прийти к нему и убить? – спросила Диса.
– Всё не так просто, – ответила Ульфрун.
Гримнир хмыкнул.
– Если речь идёт об этой одноглазой скотине, это никогда не просто.
– Через несколько дней из объятий Венерна поднимется курган. И тогда из черепа дракона я извлеку меч моего древнего сородича, Сигфрода Вёльсунга. Меч называют Сарклунг, им он и убил зверя, Френира. Только когда этот меч будет у меня в руках, я смогу нанести последний удар защитнику Пригвождённого Бога и возвестить конец христианского мира. – Ульфрун допила вино, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. – И тогда я смогу умереть.
Диса перевела взгляд с неё на Гримнира. Девушка уже начала что-то говорить, но Гримнир поджал губы и слегка качнул головой, как бы говоря: «Пусть живёт в своей лжи, вбитой в голову Серым Странником ». Затем он сказал:
– Я заключу с тобой пари, мать-волчица. – Она открыла один глаз. – Готов поспорить на всё это золото, что твой драгоценный Конрад пришёл за тем же самым, хотя наверняка называет это мечом какого-нибудь убогого святого или ещё кого.
Ульфрун нахмурилась.
– Но это значит, что…
– Да, – ответил Гримнир, после чего Ульфрун издала череду отборных ругательств.
Диса перевела взгляд с одного на другую.
– Что это значит?
– Подумай, птичка, – сказал Гримнир. – Например, ты очень сильно чего-то хочешь. Станешь ли ты доверять игральным костям, которые тебе вручат ткачи судьбы, норны, или лучше схитришь и сама наберёшь эти кости? Нар!  Серому Страннику нужен этот меч, поэтому он и решил сжульничать – раззадорить псалмопевцов и сказать им, что в безбожной пустыне лежит груда святых костей с мечом в придачу. А потом ещё и повязываешь язычников той же историей, но не совсем: теперь там кости легендарного сородича и меч, который сможет сразить этих несчастных крестовиков.
– Значит, кто бы ни выиграл, меч будет у него, – сказала Диса. Гримнир постучал по носу указательным пальцем. – Именно поэтому он стал Колдуном?
Гримнир пожал плечами.
– Говоришь, он слышит голоса?
– Я послала Форне в Эйдар разузнать, что и как, – сказала Ульфрун. – Говорят, Конрада Белого преследуют мёртвые, которых он убил на востоке. И от полного сумасшествия его бережет только священник.
– Преследуют? – Гримнир замолчал, его взгляд метался, пока он пытался вспомнить каждую крупицу знаний Гифа о том, как повелевать духами и изгонять их.
– И что теперь? – повернулась Диса.
– Скоро закричат петухи, – ответил Гримнир. Он допил вино и кинул рог в угли. Сноп искр взметнулся к потолку, образуя созвездия пепла и тлеющих углей. Гримнир встал. – Пора возвращаться. Псалмопевцы скоро попробуют пересечь овраг. Построить мост или ещё что-то.
Ульфрун с трудом поднялась на ноги. Она потянулась, размяла плечи и с тоской посмотрела на запекшуюся от крови дыру на своей тунике.
– Кажется, они разбирали постройки и рубили дерево. Может, задумали сделать мостки? Или лестницу?
– Ха! Сначала они попробуют сделать разводные мосты. Помяните моё слово.
Диса вышла первой, за ней Ульфрун. Гримнир ненадолго задержался. Он огляделся вокруг, от старых балок до опилок, покрывающих пол; от россыпи монет и оружия до спальной ниши Халлы с её подушками и мехами.
– Нар , старая ты карга, – пробормотал он. – Я прослежу, чтобы он  заплатил.
И, не оглядываясь, Гримнир вышел за дверь к восходящему солнцу.

20

Ауда и Херрод встретили их у причала.
Солнце едва выглянуло из-за затянутого облаками восточного горизонта, но в этом рассеянном свете Диса разглядела, что в Храфнхауге кипит деятельность. А из вражеского лагеря доносились рёв рогов и грохот барабанов. Со стороны ближайших укреплений поднимался густой дым; Диса была уверена, что крестоносцы наконец разобрались с деревянными и каменными сооружениями.
– Эти сволочи жгут наши хозяйства, – рыкнула она.
Гримнир, который снова надел маску и убор, откинул голову назад и глубоко вдохнул дым.
– Они готовят смолу.
– Зачем?
– Чтобы выманить нас  огнём, птичка.
Ульфрун, стоящая на носу, бросила Ауде швартовый канат, когда корпус лодки задел причал.
– Что нового?
Но ответил ей Херрод:
– Форне прислал меня за тобой. Крестоносцы уже за оврагом. Один из них стоит поодаль с белым флагом. Хочет поговорить, – Херрод кивнул Гримниру. – И он просит тебя. По имени.
– Неужели?
– Это ещё не всё, – сказала Ауда. – Они всю ночь строили… машины . Каких-то монстров из дерева и железа, несомненно, это какое-то колдовство Пригвождённого Бога. Я никогда такого не видела.
Гримнир спрыгнул на причал. Доски зловеще заскрипели под его весом. Он повернулся и указал на небольшой клад Дисы.
– Дай мне два топора, копьё и щит.
Один топор он засунул за ремень на пояснице, другой держал в руке со щитом. На лицевой стороне щита, когда-то выкрашенной в белый цвет, была изображена чёрно-белая извивающаяся скандинавская змея. Но с годами белое стало серым, а чёрное – угольным; старый железный наконечник покрылся ржавчиной, так что теперь вся эта картина походила на жуткий глаз, истекающий кровью. Гримнир взял копьё ведущей рукой.
– Покажите мне этого сраного псалмопевца, который предпочитает переговоры битве!
Весть о приближении Гримнира разлетелась быстро. Раздались одобрительные возгласы, переросшие в громкий рёв. Диса обратила внимание, что на многих лицах горело облегчение. Она повернулась к Ауде.
– Здесь что-то случилось прошлой ночью?
– Всё эти идиоты, Хрут и Аск, – ответила она. Женщина быстро пересказала историю последних нескольких часов. Когда их троих не смогли найти, Хрут и Аск начали распространять слухи: «Они оставили Храфнхауг », – сказал Хрут жене Толстого Рагни, известной своим языком без костей. «Они ушли, чтобы заключить сделку с вождём псалмопевцов» , – шептал Аск под карнизом кузницы Кьяртана. Когда их начали расспрашивать, кузены прибегли к самой смелой лжи: «Человек в плаще поддался силе Пригвождённого Бога ». Когда слухи дошли до Ауды, всё ещё разгорячённой и великодушной после ночки с Херродом, она отправилась за кузенами как мстительный дух.
– Ульфхеднары  и берсерки  пошли со мной, потому что им не терпелось стереть пятно с чести своего ярла. Наверное, и так понятно, что эти бесхребетные сплетники сразу заткнулись.
– А где они сейчас?
– Среди воинов, – громко ответила Ауда, чтобы Диса услышала её за общим шумом. – Бьорн Сварти хотел за ними приглядывать.
– Хороший человек этот Бьорн Сварти. Да, господин? – крикнула Диса Гримниру. По тому, как тот весь напрягся, ей было ясно, что он слышал весь рассказ. Как и Ульфрун. Её глаза, обшаривающие толпу, были похожи на осколки льда, высеченные из сердца ледника.
Гримнир прошёл со своими провожатыми до самых ворот. Берсерки  в медвежьих шкурах одобрительно кричали, а гулкий голос Бродира эхом отдавался даже за барабанным стуком топоров о щиты. Недалеко от моста через Шрам Бьорн Сварти выстроил воинов в сомкнутые ряды. Они образовали центр; на их правом фланге находился обычный отряд Храфнхауга во главе с Сигрун и Дочерьми Ворона, а слева от Сварти стоял Форне и его ульфхеднары  в волчьих шкурах. Ульфрун подошла к своим воинам.
Гримнир прорезал центр как нож, встав рядом с Бьорном Сварти. Человек по ту сторону оврага оказался посыльным; он высоко поднял копьё, к которому привязал обрывок белого плаща.
– Иди сюда, Гримнир, сын Балегира! Подойди!
Гримнир харкнул и сплюнул.
– Лучники готовы, Сварти?
Бьорн кивнул.
– Скажи только слово, господин, – ответил он, – и мы отправим его к вратам Хель.
Вестник через мост снова поднял копьё.
– Подойди, Гримнир, сын…
– Я знаю своё имя, навозная крыса! – заорал Гримнир, отходя от воинов. Он подошёл к краю оврага, где мог лучше разглядеть отряды врагов среди деревьев. – Чего тебе?
Посыльный тоже подошёл ближе и прочистил горло.
– Милорд Конрад желает поговорить с тобой. Он…
– Твой дорогой лорд Конрад пусть целует мой волосатый зад! – Вокруг него все залились хохотом. – Время разговоров прошло! Теперь пора летать копьям и биться щитам! Берёмся за топоры! За мечи! Возвращайся к своему лордику и скажи, чтобы поторапливался!
Вестник отошёл. Гримнир стоял на месте. Он наблюдал за расположением вражеских войск и видел, как норвежцы, шведы и даны действуют в унисон. Когда-то заклятые враги, они отложили старые обиды и объединились под глупой тряпкой с вышитым чёрным крестом.
Они крестоносцы. Ха!  Гримнир видел всё тех же воров и убийц, что и раньше, – людей, которые честно говорили о своих намерениях. А теперь они прятались за юбками Пригвождённого Бога, путали дикую радость битвы с благочестием и изображали мучеников, когда Судьба забирала их себе.
Из-за деревьев вышел Конрад в блестящей серебром и чёрным кольчуге и белом плаще, расшитом тевтонским крестом. Он встал на то же место, что и посыльный, сжимая длинными пальцами одной руки кожаные перчатки. Другая покоилась на навершии его меча.
– Ха! – рявкнул Гримнир. – Смотрите, ребята! А вот и король нашего пиршества! Сам великий лорд Скары! Фо!  Беги скорее в свою вонючую дыру, скотина, пока я не пересёк этот овраг и не забрал у тебя твой ножик!
– Гримнир, сын Балегира, – сказал Конрад. – Какое ты грубое животное. Мне сказали, у тебя много имён. Глашатай смерти и Жизнекрушитель, Предвестник ночи . Некоторые утверждают, что ты сын Волка и брат Змея. Ирландцы называли твой вид фоморами , я прав? Они прокляли твоего отца, Балегира, и волчьи корабли, которые доставили их на остров. Как тебя звали англичане? Оркней?  Но для данов и норвежцев твой вид всегда назывался скрелингами . Вы проклятые сыны Каина… в прошлом. Ведь ты последний, верно? Узрите, люди Храфнхауга! Ваш ярл, ваш Человек в плаще – последний из длинного рода монстров! Почему ты прячешь лицо, Гримнир, сын Балегира? Ты стыдишься его?
После разоблачения Конрада Гримнир лишь засмеялся. Он поднял руку, снял свои рога и волчью маску и повернулся лицом к своим союзникам. Никто не издал ни звука – что бы они ни чувствовали, они этого не показали. Гримнир снова повернулся к Конраду.
– Ты забыл, белый идиот, что я также бессмертный вестник Спутанного Бога. Кем мне быть, если не каунаром , сотворённым во тьме Нидавеллира из недр великой Ангрбоды? Или твои золотые духи об этом умолчали? Да, псина. Я знаю о твоём проклятии, о душах, убитых тобой, что тебя преследуют.
– Они говорят мне… – Конрад склонил голову набок. – Они говорят, что среди вас есть мятежники, люди, которые радостно жаждут милосердия. Да, народ Храфнхауга! Я предлагаю вам такую сделку: отдайте мне скрелинга ! Отрекитесь от него, и в обмен я подарю вам жизни!
– Враньё! – рыкнул Гримнир. – Ты пришёл не за мной и не за ними! – ткнул он в гётов большим пальцем. – Ты пришёл даже не ради драгоценного Пригвождённого Бога! Нар!  Ты пришёл за мечом! А эти придурки знают? Знают ли они, что мы пронзим сталью их извивающиеся кишки только для того, чтобы ты помахал безделушкой святого перед носом своего брата-короля?
Конрад удивился, что Гримнир знал о сути плана.
– Ты  слышал о блаженном святом Теодоре?
– Так зовут этого придурка? – цокнул языком Гримнир. – Интересное занятие ты придумал для своих друзей, если считаешь, что здесь валяется меч святого. Сварти! – он слегка повернулся к огромному гёту. – Ты когда-нибудь видел тут меч святого?
– Ага, господин! – Бьорн Сварти схватился за пах и махнул бёдрами в сторону врагов. – Каждое утро! А каждый вечер я показываю его девкам!
Вороньи гёты залились смехом.
– Хватит! – взревел Конрад. – Мои условия всё ещё в силе! Принесите мне голову зверя, и я пощажу Храфнхауг! Подумайте о ваших жёнах! О детях! Вы умрёте – и обречёте ваши семьи на смерть или и того хуже – ради этого существа? Он не один из вас!
Смех затих. Все гёты в шеренге переводили взгляд с белого лорда Скары на тёмное и сердитое лицо Человека в плаще. Гримнир повернулся к ним, широко раскинув руки.
– Ну? Кто из вас, псов, согласится на сделку молочной свиньи? Ты, Бьорн Сварти?
Сварти покачал головой.
– А что насчёт тебя, птичка? Принесёшь мою голову этому уроду? – смерил Гримнир Дису взглядом, который девушка приняла со спокойствием.
– Лучше уж я принесу голову урода тебе!
– Сигрун? Ауда? Может, от этого вам станет не так обидно, что вы всю жизнь служили монстру!
Обе Дочери Ворона отказались.
– Ты служишь Спутанному богу, – сказала Ауда. – Тебя избрали нести его наследие. Кто мы такие, чтобы оспаривать это?
Гримнир подошёл к началу колонны.
– А ты… Хрут? – он подошёл к мятежнику, стоявшему рядом со своим сородичем, Аском. – Ты распускал обо мне сплетни, проклинал меня и наверняка клялся своими предками убить меня! Вот твой шанс! Вперёд!
Их товарищи отошли в сторону, оставив кузенов стоять одних. Хрут глянул на Аска, облизал губы и покрепче схватил копьё.
– Я сказал вперёд! – крикнул Гримнир. – Нападайте и принесите мою голову этим ублюдкам! Заслужите их так называемую милость!
Хрут сделал шаг вперёд, но Аск схватил кузена за руку и остановил его.
– Нет, господин, – сказал Аск.
Гримнир оскалился в отвращении.
– Вот как! Значит, вы будете болтать, но когда доходит до метания топоров, вы, крысы, становитесь прилежнее схваченных воров! Верно? Судя по всему, вы меня не услышали, ссаные сукины дети! Я сказал, заберите мою голову или я заберу ваши!
Хрут отважился искоса взглянуть на своего родственника. Бледный и потный, Аск почти незаметно пожал плечами. Его рука опустилась вниз, топор соскользнул по ноге. Он переместился, держа щит наготове. Аск хотел что-то сказать…
Хрут моргнул. Повернулся.
И напал. Его копье – семь футов выветренного ясеня, увенчанное железным наконечником длиной с его предплечье, – как змея метнулось к горлу Гримнира. Если бы перед ним стоял другой гёт, этот человек рухнул бы на землю, а его кровь хлестала из пробитой шеи. Но Хрут сражался не с гётом, не с человеком.
Гримнир был в движении уже в тот момент, когда повернулся Хрут. Копьё гёта отскочило от края щита скрелинга ; зашипев, Гримнир уклонился от Хрута и метнул своё копье прямо в лицо Аску со всей силой узловатого плеча и мышц.
Твёрдое как алмаз лезвие пробило кожу, зубы и кость, войдя в лицо Аска над губами, слева от носа, пройдя через мозг и выйдя из задней части шеи, слева от позвоночника. Изо рта и носа Аска хлынула кровь. Его крик превратился в бульканье, когда его тело рухнуло к рядам гётов.
Хрут взревел при виде раненого сородича. Он развернул копьё и попытался скользнуть к незащищенному боку Гримнира.
Человек в плаще оказался проворнее. Развернувшись, он перехватил топор другой рукой, увернулся от неуклюжего ответного нападения Хрута и ударил его в кадык.
Хрящи и кость треснули; кровь хлынула фонтаном, заливая переднюю часть кольчуги Хрута. Глаза гёта расширились, когда он попытался вдохнуть через разорванное горло, в его лёгкие попадала лишь густая пена медно-красной крови. Гримнир оставил топор в теле, а потом развернулся лицом к бесстрастным гётам.
– Ещё желающие?
Хрут пошатнулся и упал на колени. Он хватался за рваную рану, не в силах ни сглотнуть, ни прокашляться. Он хрипел и пускал пену, пока его лёгкие заполнялись кровью.
– Ну?
Крик начался с Бьорна Сварти, который при этом бил топором о щит. Диса подхватила его, вдобавок выкрикивая имя Гримнира. Остальные воины последовали её примеру, а потом и простой народ. Добавили свои голоса и люди Ульфрун, по-волчьи завыв и гулко заверещав, стуча металлом о дерево.
Гримнир кивнул. Он опустился на колени возле трупа Хрута с открытыми и пустыми глазами и выдернул топор. Потом погрузил два пальца в рану. Кровью Хрута он провел двойную линию от левой стороны лба, через пустую глазницу и вниз по щеке к линии подбородка. Затем он встал и повернулся к Конраду, стоящему через овраг.
Рёв и стук усилились. Гримнир поднял окровавленный топор, подержал его, а затем швырнул вниз так, что его наконечник прорезал в земле борозду.
– Вот твой ответ, крестовый урод! – крикнул он.
Конрад ещё мгновение наблюдал за их диким ликованием. Печально покачав головой, он отвернулся и пошёл к линии деревьев. Когда он исчез, раздался гудок, длинный и громкий. Сквозь шум Гримнир услышал скрип верёвок, за которым последовал характерный удар балки о деревянную раму.
И над верхушками деревьев пролетел снаряд, такой большой, будто его кинул сам великан…

Диса никогда такого не видела. Поднявшийся в небо снаряд оставил за собой след дыма; ей казалось, что это кусок ствола дерева размером с человеческий рост. Его поверхность почернела и вспыхнули угли, когда снаряд пролетел над головами гётов. Он ударился о земляную насыпь у подножия стен Храфнхауга… и взорвался дождем искр и пылающих щепок. Диса вздрогнула от этого звука. Она услышала ещё два глухих удара – ещё одна пара снарядов взмыла над деревьями. Один был вторым куском бревна; другой развалился в воздухе. «Камни», – поняла она. Куча камней размером с голову. Она был так ошарашена, что почти пропустила более зловещий шум: шорох сотен луков, из которых стреляли в унисон.
– Щиты! – взревел Гримнир, возвращаясь в строй рядом с ней. По всей колонне люди подняли щиты, соприкоснувшись краями, и встали в стойку. Диса услышала резкий треск падающих стрел, как будто по дереву били молотки; из толпы раздался голос Ауды, призывающий всех держать строй. Крики смешивались с треском барабанной дроби. Камни попали в линию между воинами и боевым отрядом Ульфрун, большинство врезалось в щиты и отскочило; горстка искалеченных бойцов оставила после себя людей с перебитыми руками или ногами; у кого-то из команды Сварти была сломана шея, а один воющий брат-волк внезапно замолчал, когда камень расколол его шлем и череп под ним. Над головами гётов пролетело горящее бревно и взорвалось по дороге к воротам.
– Что это за колдовство? – спросила Диса, выглядывая из-за своего щита.
– Вальсленгур , – ответил Гримнир. – Камнемёты. Этот белый ублюдок хочет сломать стены. Пусть попробует!
В перерыве между дождём из стрел Гримнир вышел из-за щитов. Его голос был подобен грому.
– Сварти! Отведите с Ульфрун своих людей обратно к воротам! Сигрун! Иди к боковой двери и закрой своих!
От того места, где когда-то стоял мост, вдоль фундамента стен поднималась узкая тропинка до заднего хода. Там Шрам был самым узким, стены ущелья разделяли всего пятнадцать футов. Но ближайшая к Храфнхаугу сторона имела резкое возвышение, её край более чем на десять футов возвышался над удерживаемым врагом берегом и был скрыт зарослями кустарника и ежевики. Диса понимала, почему он решил послать людей туда – если град стрел продолжится, в узком и открытом пространстве народ, скорее всего, запаникует. Голос Гримнира хлестнул, как удар кнута.
– Шевелитесь, придурки! Пока эти машины не добились своего!

Конрад наблюдал, как вражеские ряды расходятся, отметив, что группа слева от него двинулась, следуя линии стены. Альбинос кивнул сам себе. Лучники Старкада под деревьями – военные Скары, которые научились стрелять в войнах за пределами Скандинавии, – натянули и сделали залп. За деревьями позади них те солдаты, из которых Петр сделал отряд механиков, принялись перезаряжать и перестраивать три осадные машины, которые соорудил ночью крепкий дан.
Мангонели , как назвал их механик. Тяговые двигатели для метания камней. Разумеется, Конрад видел подобные строения во время штурма стен Константинополя. Гигантские конструкции с длинными метательными рычагами и корпусами из тяжелого дерева; некоторые приводились в действие пучками скрученной пеньки, другие – противовесами, а некоторые, как эти три, – командами мужчин, тянущих в унисон.
Это  построил ему Петр? Конрад просил мосты. Он хотел пересечь овраг и схватить язычников. Но вместо этого Петр предоставил ему камни и горящие поленья! Краем глаза он видел, как мёртвые Константинополя отходят от машин; они слишком хорошо помнили смерть от этих адских устройств – давка камнями или удушение горящей серой. Лорд Скары чувствовал их беспокойство.
Пока Конрад смотрел, вспотевшие воины с помощью длинных шестов вкатили самодельные машины. Снаряд, представляющий собой пятифутовое сосновое бревно, из которого вырезали сердцевину и наполнили раскалёнными углями, был готов лететь в стену Храфнхауга. Дан, командир команды, в последний раз проверил стропу, а затем жестом приказал десяти парням занять свои места. На счёт «три» они со всей силой потянули за канаты. Двигатель зловеще заскрипел; на точке опоры повернулся рычаг, и полено взмыло в небо. Конрад услышал тяжёлый удар рукоятки о мягкий упор. Снаряд свистел в полете, поток ветра действовал как кузнечный мех, раздувая дымящееся сердце. Траектория была несколько кривой. Лорд Скары наблюдал за полётом и увидел, как снаряд взорвался, ударившись о земляную насыпь.
Командир уже начал работу и бил молотком, чтобы настроить траекторию. Следующий снаряд точно ударит по дереву, пробьёт стены и разрушит первый уровень деревни.
– Петр! – заорал лорд Скары, натягивая перчатки на руки. – Во имя всего святого, где мои мосты? Петр!
– Здесь, лорд! – ответил Петр. Раздетый по пояс, приземистый дан походил на козла, его узловатые конечности были покрыты чёрными волосами. Лоскут ткани, повязанный над его глазами, собирал пот, но по покрасневшему лицу и прерывистому дыханию Конрад понял, что дан почти выдохся. Тот осознал, что не может постичь секрет Арнгрима о создании подъёмных мостов, поэтому обратился к тому, что знал лучше всего: пандусам, лестницам и камнемётам.
Две группы людей, набранных из команды данов Краки, прорвались сквозь осадные машины. Одна группа несла два двадцатифутовых пандуса, сделанных из длинных центральных балок крыш хозпостроек. На одном конце торчали железные шипы, выкованные из сельскохозяйственных орудий, по всей длине поперёк были приделаны балки поменьше на расстоянии фута друг от друга. Другая команда несла лестницы, достаточно высокие, чтобы взобраться на стены Храфнхауга.
За этими командами стоял сам Краки. Вождь наёмников-данов был дородным мужчиной, его волосы и длинные усы были скорее серебристыми, чем чёрными. Морщинистое лицо пересекал узор старых шрамов, а выступающий подбородок выглядел так, словно его раскололи топором. Глаза, серые и холодные, как море, теперь светились обещанием битвы. Полы его тяжелой кольчуги зашуршали, когда он поравнялся с Конрадом.
– Мой боевой пёс! – сказал лорд Скары, хлопая его по плечу. – Тебе выпала честь первым нанести удар по язычникам. Твои люди готовы?
– Переправьте нас через это проклятое ущелье, милорд, и мы пошлём дьяволу новый урожай приспешников!
– Ваша цель там, – сказал Конрад, указывая на местность справа, где вражеский отряд всё ещё преодолевал узкую тропу. – Слева есть запасной выход. Захватите его, если сможете, или поднимитесь по стенам и доберитесь до парапета. Поднимите штандарт, и я пошлю Торвальда и его собак вам на помощь.
Краки отрывисто кивнул и оскалился.
– Старкад! – позвал Конрад. Командир, высокий и худощавый мужчина с лицом, изуродованным оспой, и глазами, которые видели слишком много погребальных костров в далеком Утремере, поспешил к своему лорду. – Прикажите своим лучникам прижать этих язычников у главных ворот! Не позволяйте им помогать своим товарищам слева, вон там. Пролей на них железный дождь, добрый Старкад! Иди!
Когда Конрад приготовился отослать Краки, к нему подошел отец Никулас. Священник нёс высокий посох, увенчанный сверкающим золотым распятием; под ним висел ярко-белый вымпел крестоносцев с чёрным тевтонским крестом. Он передал его Краки, который перекрестился, а потом передал крест следующему.
– Подними его над их стеной, Краки Рагнарсон! – сказал Никулас. – Пусть небеса видят, какие люди служат Ему. На то воля Господа!
– НА ТО ВОЛЯ ГОСПОДА!

Диса услышала боевой клич псалмопевцов, глухой рёв людей, готовых к нападению. Она оглянулась и увидела, как из-под крон деревьев выскочили первые воины Конрада. Даны, судя по всему целая орда, следовали за человеком, несущим золотой крест на длинном посохе. Другие с трудом передвигались под тяжестью пандусов и лестниц.
Они хотели пройти в самом узком месте Шрама, в сотне ярдов вниз по склону от задних ворот. Ворота были открыты; Сигрун крикнула мужчинам и женщинам из деревни, чтобы те поторапливались, но узость тропинки мешала им отступить. Диса не понимала, видела ли Сигрун приближающуюся угрозу. Но Ауда точно видела. Как и гёты, замыкающие шествие. Люди останавливались и переминались с ноги на ногу, их храбрость меркла под грузом неуверенности.
Пандусы вот-вот обрушатся прямо на них, позволив закалённым в боях данам прорваться вперёд и захватить тропинку – может, и главные ворота. Начнётся настоящая резня.
– Гримнир! – закричала Диса. – Они идут к заднему ходу!
Гримнир повернулся и зарычал, изрыгая череду проклятий, когда из боевых машин крестоносцев посыпались камни размером с человеческую голову прямо на идущих к главным воротам.
Ульфрун и большая часть её воинов-волков уже были внутри; берсерки  проходили через ворота, подгоняемые Бродиром; последними должны были идти Сварти и воины Храфнхауга.
– Щиты! – проревел кто-то, когда новый град стрел обрушился с дымного неба. Диса подняла свой щит и присела на корточки. Железные наконечники стучали по деревянной поверхности и густо заполонили землю, как колосья. Стрелы пронзили гётов, которые уже были ранены осколками камней.
Диса увидела, как мэнский гёт Иомар – хвастливый Иомар, который любую военную историю превращал в свою, – корчится на земле и кричит о помощи. Камень сломал ему лодыжку, а из спины торчала пара стрел с гусиным оперением. Пока девушка смотрела на это, третья стрела с глухим стуком вонзилась между лопатками Иомара, её широкий наконечник рассек мышцы и кости и вонзился в сердце.
Выглядывая из-за края щита, Диса проклинала данов, которые добрались до края ущелья и беспрепятственно сбросили свои пандусы. Со своего наблюдательного пункта она видела, как Ауда гонит людей вперёд, шлепая их плоской стороной меча, собирая их в тылу, чтобы скрыть передвижения Сигрун. Диса смотрела, как Гейра пришла на помощь Ауде, ведя за собой Раннвейг и золотоволосую Хервор. Два десятка человек образовали полукруг вокруг краёв пандусов.
Дисе казалось, что это затишье перед бурей. Она чувствовала, что задний ход падёт, если ничего не предпринять. И хоть она простая дева меча, ещё она была дочерью Дагрун-воительницы; она была правой рукой Человека в плаще, и на ней была печать молота её создателя. Может, ей под силу переломить ход событий. Не дожидаясь разрешения, даже не продумав план, Диса вскочила и побежала туда, откуда они пришли.
Горящее бревно ударилось о скалистый выступ в нескольких шагах справа от неё, осыпав углями и тлеющими щепками; девушка пригнула голову и побежала дальше. Вражеские лучники увидели её и прицелились; она слышала их хохот, насмешки, споры, кто именно её подстрелит. На бегу она подняла щит. Стрела срикошетила от железного выступа; другая пробила подол ее кольчуги и едва не запуталась в ногах.
Её сбруя грохотала и гремела при каждом шаге. Диса промчалась мимо застывших трупов Хрута и Аска, из головы последнего всё ещё торчало копьё, похожее на какое-то молодое деревце, и побежала вверх по склону – туда, где столпилась горстка гётов. Они отступали от пандусов, опуская щиты и явно смирившись с разгромом, но при виде жрицы Человека в плаще, её горящих дикой яростью глаз остановились.
– Проклятый Имир! – проревела она, проносясь мимо них. – Почему вы убегаете? Если эти ублюдки перелезут через стену, ваши дома и семьи сгорят! Вы отдадите им всё? Нет! Во славу Спутанного Бога, идите за мной!
Диса не стала ждать их ответа. Она видела, как впереди первый псалмопевец взобрался на пандус и прыгнул в гущу Вороньих гётов. То был широкоплечий дан, бородатый, в шлеме с медным кабаном от гребня до носа. Он нацепил на щит копьё и с рёвом начал размахивать топором из стороны в сторону, расчищая место для своих товарищей.
Ауда бросилась на него, но затем отшатнулась, когда её клинок отскочил от его кольчуги. Дан захрипел и ударил рогом своего топора. Ещё один дан приземлился рядом с первым, и пара сомкнула щиты. По первому пандусу карабкалось всё больше людей, а второй рухнул вниз, его железные шипы впились в каменистую землю.
Диса поднялась по тропинке; она отталкивала гётов плечом и поставила свой щит рядом со щитом Ауды. Железные ободья заскрежетали, а липовое дерево затрещало. Ауда бросила косой взгляд, чтобы понять, кто к ней присоединился. Женщина встретила свирепый взгляд Дисы одобрительным рычанием, а затем издала крик ненависти, когда они вдвоем устремились к незащищенному боку дана.
Тропинка была узкой, справа была травянистая насыпь, а слева – отвесной обрыв в горловину Шрама. Диса слышала глухой гул голосов, крики и боевые кличи; она слышала треск и скольжение стали и хруст ломающихся костей от ударов топора о щит. Над её плечом просвистело копьё, пронзая гёта позади неё. То было столкновение стен из щитов, и в ней девушка слышала песню валькирий.
Соединив свой вес с весом Ауды, они вдвоем протаранили первого дана. Он отшатнулся, его пятка соскользнула с края оврага. Диса увидела, как расширились его глаза. На его лице отразился внезапный ужас. Дан выронил топор и схватился за щит Ауды, вцепившись пальцами в край. Потеряв равновесие, он опрокинулся назад – и потащил Ауду за собой. У неё не было выбора, пришлось выпустить щит из рук, а дан закричал и упал в Шрам.
С пандуса полетело копьё, нацеленное в Ауду. Диса отбила его щитом; деревянное древко раскололось от удара. Второй дан тоже набросился на Ауду, в его жестоких чертах была написана жажда мести. Диса смотрела, как женщина парировала выпады. Ауда ударила дана в пах, но не попала и точно погибла бы от его клинка, если бы Диса не врезала краем щита по костяшкам его руки с мечом. Треснула кость, брызнула кровь, и меч выпал из его ослабевшей хватки. Мужчина открыл рот, чтобы прорычать проклятие.
И Диса вонзила острие копья ему в нёбо. Она отпустила оружие, когда труп дана повалился назад. Ауда поднялась на ноги и забрала щит убитого. Диса выхватила свой франкский топор. Гёты за их спинами наконец-то обрели мужество. С ревущими криками и проклятиями они выстроили стену из щитов в начале каждого пандуса.
Воздух стал густым и горячим от вони последних выдохов и проколотых кишок; из разорванных глоток рвался кровавый туман; клинки рубили хватающие руки, оставляя за собой окровавленные обрубки. Люди падали под ударами топоров и копий, создавая коварную трясину у ног защитников. По тропинке стекали ручейки дымящейся крови. Время не имело никакого значения. Для нападающих и защитников не существовало ничего, кроме этой крошечной полоски земли у основания насыпи. Люди умирали за неё и убивали за неё. Она стала центром мира.
Диса отступила, спотыкаясь о ковёр из трупов, и Раннвейг заняла её место. Рука со щитом онемела от постоянных ударов; хоть его край был изрублен и изрезан, но всё же он защищал девушку, отражая копья и клинки, топоры и брошенные камни. Из полудюжины её ран текла кровь. Она прислонилась спиной к насыпи и с трудом перевела дыхание. Ауда сбоку – окровавленная и потная – опустилась на колени рядом с Гейрой. Женщина пыталась наложить жгут выше локтя Гейры, чтобы замедлить потерю крови из того места, где меч дана искалечил предплечье. Видимо, клинок стал зазубренным и тупым от старых битв и превратил чистый удар в месиво из разорванной плоти и сломанных костей. Полные боли глаза пожилой женщины повернулись к Дисе, но не увидели её.
Диса вдруг поняла, что наступило затишье. Даны отступили; сквозь мелькающих гётов она видела, что враг перегруппировывается на дальней стороне Шрама. Раннвейг воспользовалась возможностью, чтобы атаковать сам пандус, но вес людей глубоко вонзил железные шипы в скалистый край берега ущелья. Ветерок нес дым в их сторону. «Ну, – подумала она, – зато стало прохладно».
Голос Сигрун прорвался сквозь звон в их ушах.
– Перенесите раненых! Отведите их к воротам! – Диса кивнула и почувствовала, как что-то сзади коснулось её шеи. Она повернулась, чтобы посмотреть. В земляной насыпи извивался корень, как слепой червяк. Нахмурившись, Диса дотронулась до него… и почувствовала, как из глубин всего тела вырывается крик тревоги.
– ЩИТЫ!

– Живучие язычники, – сказал отец Никулас. Священник надеялся, что сопротивление Вороньих гётов будет сломлено уже первым нападением данов Краки, но, очевидно, недооценил их пыл.
– С ними удача, их подначивает птичка, – ответил Конрад.
Никулас шмыгнул носом.
– Какая храбрость пропадает в лицах этих безбожных.
– Согласен. Старкад, расчисти дорогу, пока наши друзья-даны перегруппировываются. – А потом Конрад закричал через плечо: – Петр! Моя Скала!
– Лорд?
– Насколько точны твои мангонели?
– Мы определили их дальность, – сказал Петр, раздувая грудь от гордости. – Можно стрелять, куда пожелаете, милорд.
– Я желаю попасть по той тропинке, – сказал Конрад, поворачиваясь назад. – Стреляй.
Лорд Скары сделал жест Старкаду; командир его отряда кивнул, обернулся к своим лучникам и поднял меч.
– Приготовились! – закричал он. – Стреляйте!

Даже в тот момент, когда с её губ срывался крик, Диса услышала характерный щелчок сотен шнуров, когда со свистом выстрелили сотни луков, сотни оперений зашипели на обёрнутых джутом древках. Девушка присела на корточки, её щит с рваными краями наклонился, чтобы прикрыть как можно больше тела. Ауда накрыла Гейру брошенным щитом, а затем спряталась под своим. Их взгляды встретились, когда упали первые стрелы.
– Что ты сказала, когда впервые пришла к нему ? «Старая ведьма послала меня сюда, чтобы я стала рабыней»? Какая же ты бесполезная рабыня! – крикнула Ауда. Стрелы с железными наконечниками ударялись о насыпь с приглушенным стуком; другие бились о щиты или заканчивали полёт жутким влажным звуком пронзённой плоти. Смертоносный град вырывал вздохи из глоток окружавших их гётов. Мужчины, которых Диса знала с рождения, кричали и умирали под этим безжалостным шквалом; она выглянула из-под края и увидела, как тело Раннвейг дернулось под ударами полудюжины стрел и рухнуло вперёд, её черноволосый труп упал с тропинки в тёмные объятия Венерна.
Три стрелы попали в щит Дисы, одна пробила доски и остановилась в нескольких дюймах от её лица.
– Вот же срань! – прорычала она, взглянув на Ауду. – В следующий раз напомни мне держать свой тупой рот на замке! – Девушка, как краб, переступила через убитую. – Давай отнесём её внутрь. Нам нельзя здесь оставаться.
Ауда кивнула. Она приподняла край щита, прикрывавшего Гейру. Диса увидела, как лицо её сестры окаменело, а глаза сузились, превратившись в ледяные острия кинжалов. Она с почтением вернула щит на место – не хуже самого прекрасного савана для смерти воина.
– Я убью этих сукиных детей, – прорычала она.
Губы Дисы растянулись в ненавидящем оскале. Она слышала, как даны готовятся к новому нападению, скандируя «СКА-РА! » и «НА ТО ВОЛЯ ГОСПОДА! » Но, почти оглушённая грохотом и криками данов, разжигающими их храбрость, Диса уловила более зловещий звук: стук тех проклятых машин.
Над деревьями пролетел горящий снаряд. Диса встала; она следила за его дымным полетом и знала, что конец близок. Её крик презрения эхом вознёсся к небесам…

21

Краки Рагнарсон наблюдал, как снаряд врезался в насыпь, заваливая узкую тропинку дождем из углей и раскалённых щепок пропитанной смолой сосны. Он слышал крики язычников, чувствовал зловоние их горящей плоти и знал, что Бог был с ним. Его даны были Кулаком Всевышнего, возмездием Небес, призванным сеять хаос среди язычников. Он высоко поднял меч.
– На то воля Господа!
И с ответным рёвом Краки повел свою роту датчан вверх по пандусам. Он смотрел прямо перед собой; один неверный шаг в любую сторону означал шестидесятифутовое падение в холодные воды озера Венерн – скорее всего, задев ещё и узкие стены ущелья. Под его весом заскрипел пандус. Он задрожал, но выдержал. Из-под края пандуса сыпались почва и камни, железные шипы глубоко входили в землю. Впереди высились стены Храфнхауга. Он видел бледные лица гётов между самодельными амбразурами, на медных шлемах поблескивал рассеянный облаками и дымом солнечный свет. Стрелы летели в них через неравные промежутки времени. Одна срикошетила от шлема Краки, другая отскочила от туго сплетённых звеньев его кольчуги.
Зарычав, командир данов взобрался по разводному мосту и спрыгнул на узкую тропинку. Он ожидал сопротивления. Щит он держал наготове, его меч не дрогнул; он называл его Жезл трупов , на дамасском лезвии был выгравирован отрывок из Священного Писания на греческом, которое досталось ему от старого варяга в Миклагарде: «Ты у Меня – молот, оружие воинское; тобою Я поражал народы и тобою разорял царства ».
Краки не видел никого живого. У пандусов грудой лежали трупы гётов вперемешку с его родными данами; от дыма горящей набережной у него слезились глаза – воняло жареным мясом и палеными волосами. Краки шагнул вперед, взрыхленная земля под ногами превратилась в кашицу из крови и других менее жизненно важных жидкостей. Он уже хотел приказать своим людям поднять знамя и двигаться к задним воротам, когда воздух разорвал леденящий душу крик.
Сквозь завесу дыма появилась пара окровавленных фигур. Это были женщины – ведьмы, Краки даже не сомневался. Та, что повыше, хромала и тяжело дышала, её дыхание было прерывистым, как у львицы на охоте. Левая сторона её лица была обуглена, а левый глаз лопнул, как яйцо. Правый сверкал боевым безумием. Другая женщина была немногим старше девочки. Она приближалась в жуткой тишине, оскалившись по-звериному. В одном кулаке она сжимала франкский топор, в другом держала длинную секиру. У обеих волосы были чёрные, как крылья падальщика, украшенные амулетами из кости и серебра, а на щеке была татуировка ворона.
– Гёты шлют женщин сражаться, – сказал Краки. Он описал в воздухе мечом восьмёрку и встал в боевую стойку. – Ну вперёд, ведьмы! Нападайте, и я отправлю вас в ад, чтобы стелиться перед своим повелителем!

Диса не помнила столкновение со снарядом. Она не помнила ни всепоглощающего пламени, ни острых, как кинжалы, щепок дерева, ни тлеющих углей, ни криков изувеченных, горящих под покровом обломков. Она помнила только крик Ауды.
Это был разочарованный крик раненого животного, бессловесный, но выражающий огромный смысл в своем отчаянии. Диса увидела, как Ауда стоит на коленях и закрывает лицо руками. Диса присела на корточки рядом с женщиной и убрала её руки. Левая сторона лица ее сестры почернела от пламени, обуглилась, как мясо, слишком долго оставленное на вертеле, а глаз превратился в ошметки, из которых сочились кровь и желе. Он никогда больше не увидит солнечного света. В другом глазу Ауды Диса видела безумие.
Она всё поняла. Диса слышала, как даны шли по пандусам, их голоса становились всё громче. Под их ногами скрипели доски. Ауда уставилась на девушку с напряжённой сосредоточенностью. «Если нам суждено умереть , – говорил её оставшийся глаз, – давай призовём дочерей Одина и заслужим место у кровавого стола Всеотца ». Это Диса тоже поняла. Она нашла меч сестры и вложила в руку женщины.
– За Храфнхауг, сестра, – прохрипела Диса, доставая свой франкский топор. Вдвоём они поднялись на нетвёрдых ногах. Ауда тяжело дышала, преодолевая волны агонии, которые накатывали на неё, пока женщины шагали к первому дану, спрыгнувшему с разводного моста.
Он был довольно серьёзным соперником, как определила Диса по его военному одеянию. На нём была тяжелая кольчуга под богато расшитым плащом, перетянутая толстым кожаным поясом, украшенным розетками из чеканного золота; ими же был украшен его шлем, от драконьего гребня, идущего вдоль тульи, до широких боков. Сам мужчина был безбородым, покрытым шрамами, его раздвоенный подбородок выдавался вперёд, а торчащие усы были скорее серебристыми, чем черными.
Богач или бедняк, шут или король… Дисе было всё равно. Она чувствовала, как из тёмных уголков души поднимается жгучая ненависть – к данам и их непонятному богу; к нетерпеливым ножницам норн, которые отрезали нити жизни её народа и окрасили их в кровь; к Колдуну и его тупому крестовому походу; к пророчеству, из-за которого всё это произошло. Диса направила всю эту ненависть в копьё. Именно им она убьёт этого ублюдка. Сначала его, потом того, что идёт следом, а потом и после него. Она будет продолжать убивать, пока её судьбу не завершит топор или клинок. Она поняла, что так ей предначертано. Убивать и умереть.
Мужчина что-то сказал по-датски с резким акцентом. Его воины рассмеялись. Но Диса не обратила внимание. Она сосредоточилась на месте, где за грудиной псалмопевца быстро билось его мерзкое сердце. Она услышала, как Ауда зарычала от ярости.
– Ну вперёд, – сказал этот пёс, теперь уже медленнее, рассекая воздух мечом и становясь в боевую стойку. – Нападайте, и я отправлю вас в ад, чтобы стелиться перед своим повелителем!
И Диса Дагрунсдоттир напала, а Ауда напала следом. Девушка замерла и сделала ложный выпад ножом, отбив щит дана; когда он попытался парировать, Диса опустила топор и зацепила верхний край его щита.
Дан прокрутил щит, выбил её топор и оттолкнул Дису. С тихим смешком он махнул кулаком, ударив Дису прямо в лицо. Девушку отбросило назад так, будто её лягнули копытами. Она уронила топор и оказалась прямо у тлеющей насыпи. Девушка упала на одно колено, из носа и рта потекли обильные струйки крови.
Не теряя ни секунды, вождь данов повернулся и поймал меч Ауды на свой. Сталь заскрежетала и зазвенела. Дан оттолкнул женщину. Удары так и летели с невероятной скоростью – выпад, отход, подсечка, ответный удар; их рукояти лязгали друг о друга, скрежеща железом, а затем отскакивали друг от друга. Ауда снова напала. Её зазубренный меч ударился о край его щита и сломался. Она закричала от ярости…
Диса слышала, как обрушился смертельный удар. Она слышала свист воздуха сквозь стиснутые зубы дана, хруст и щелчок звеньев кольчуги, скотобойный звук лезвия, вонзающегося в плоть. Она стряхнула кровь с глаз и смотрела, как Ауда обвивается вокруг меча дана. Он нанёс удар низко, чуть выше правого бедра. Дамасская сталь прорезала кольчугу Ауды, как тонкую ткань, а мышцы и сухожилия – как воду, и застряла в позвоночнике. Ауда взвизгнула – скорее от разочарования, чем от боли, – и попыталась выцарапать дану глаза, но потом рухнула на землю. Он сбросил женщину со своего меча, оставив её истекать кровью, и переключил внимание на Дису.
– Наверное, это тебя лорд Конрад называет его птичкой, – сказал он, вытирая кровь Ауды с клинка. Дан оглядел девушку с ног до головы, а затем насмешливо фыркнул. – На моего лорда легко произвести впечатление. Ну ладно. Давай покончим с этим. Мне ещё нужно разграбить и сжечь вашу помойную яму.
Диса вытерла кровь тыльной стороной ладони. Она отхаркнула мокроту и выплюнула её под ноги дану.
– Это будет непросто, – проворчала она, – если ты умрешь.
Девушка встала, держа нож другой рукой, и зашагала к центру дорожки. Диса держалась немного правее мужчины.
– Ну вперёд, жирдяй! Или боишься, что тебя не пустит к воротам соплячка?
Оскалив зубы в яростном рыке, Краки Рагнарсон откинул щит и бросился в атаку.

Гримнир наблюдал с вершины стены, как бык-дан накинулся на хрупкую Дису – забрызганную кровью после горнила стены щитов и опалённую ударом огненного снаряда. Он наблюдал и ничего не предпринимал.
– Он убьёт её, скрелинг , – взволнованно прошипела Ульфрун, подходя сбоку. – Позволь мне…
– Нет. Это её битва, выиграет она или проиграет. Не лезь! Твои воины готовы?
– Они у ворот. Одно слово, и они скинут этих свиней в Шрам. Если пойдём сейчас…
– Когда один умрёт, – ответил Гримнир.
– Жестокий ублюдок.
Гримнир хмыкнул.
– Ты просто забыла, каково это. Если вообще знала.
– Что?
Его глаза заблестели, когда он искоса взглянул на женщину.
– Каково это – наступать на плащ Смерти. Люди оживают больше всего в тот момент, когда находятся на волосок от конца. Если она выживет, то будет помнить это до тех пор, пока её не закопают в могилу. Сколько раз ты умирала, двадцать девять? А у этой соплячки смерть всего одна. Оглянись вокруг.
Ульфрун послушалась. Она видела, как другие выглядывали из-за зубцов частокола, сжимая дерево с побелевшими от напряжения костяшками пальцев. Даже старая Сигрун наблюдала за происходящим, закусив губу от беспокойства за свою внучку.
– Это ради них, – сказала женщина едва громче шёпота.
– Она просила о славе, о чести, об имени. Это всё не побрякушки, такие вещи надо заслужить. И это её шанс.

Диса чувствовала на себе взгляды, но ей было всё равно. Она сосредоточилась только на человеке, наступающем на неё. Когда он отвел меч назад, заскрежетала кольчуга, лёгкие втянули воздух, пропитанный дымом, а сухожилия заскрипели. Но Диса не собиралась идти на него в лоб. Он был словно громила в кольчуге, а она не была дурой.
Когда его меч со свистом опустился вниз с такой силой, чтобы разрубить её от макушки до промежности, Диса нырнула влево; она упала на землю сбоку от мужчины, перекатилась и оказалась позади. Девушка набросилась на дана с ножом. Но она не целилась в те места, которые были прикрыты тяжелой кольчугой – нет, это безумие; вместо этого, когда он развернулся на левой ноге, Диса вонзила клинок в подол его кольчуги и рванула назад, зазубренное лезвие разорвало ткань, кожу, мышцы и сухожилия. Она почувствовала, как нож заскрежетал по кости. Дан взревел; его горячая кровь брызнула на кулак Дисы. Он попытался вцепиться в девушку свободной рукой, но безуспешно. Диса вскочила на ноги и отпрыгнула подальше от мужчины и его длинного клинка. Он заковылял к ней, волоча за собой раненую ногу, одна рука сжимала мокрый от крови край кольчуги, а другая держала меч в смертельной хватке. Его разъярённый крик был похож на крик Ауды. Крестоносцы на пандусе вторили его мстительному крику; они хотели сбросить с себя поводья, но их сковали железной дисциплиной. Пока их командир жив, надежда ещё есть.
– В чём дело, дан? – перекричала их Диса. – Я думала, ты хочешь со мной покончить. Ну так иди! Убей меня!
Краки сделал ещё шаг, а потом опустился на одно колено, его меч уперся в землю острием, а крестовина удерживала мужчину в вертикальном положении. Он свирепо посмотрел на Дису, с его подбородка капала слюна.
Диса услышала голос Гримнира с верхушки частокола:
– Хватит играть с этим несчастным коленопреклоненным – покончи с ним!
Она бросила косой взгляд на верхнюю часть стены, сплюнула кровь изо рта и перевернула нож. Девушка подошла к вождю данов, бледная и потная, несмотря на холод.
Он поднял голову, в его глазах читался вызов.
– Скажешь что-то напоследок, придурок?
На лице Краки расплылась улыбка – невесёлая и жестокая. Он кивнул. Сделав последний вдох, он заорал:
– Даны! Ко мне!
И тогда псы войны сорвались с цепей. Диса попятилась, широко раскрыв глаза, когда на неё обрушилась стена закованных в железо данов, предсмертный смех Краки потонул в грохоте кольчуг и громовых боевых кличах. Диса увидела отражение своей смерти в их оскаленных лицах…
Позади неё раздался ответный рёв. Диса вздрогнула, когда одетые в медвежьи шкуры великаны пронеслись мимо неё прямо в зубы данам – могучий Бродир вёл их за собой. С топором в обоих кулаках, он был острием клина из берсерков .
– Один!
Грохот этих гигантов, столкнувшихся с данами, был подобен взрыву. Мужчины кричали, щиты разлетались в щепки, тела сыпались с края оврага. Всё это время глухой горловой рев берсерков  походил на метроном бойни.
Диса провела лезвием ножа по бедру, вытирая с него кровь дана, и вложила в ножны. Она подошла к мужчине. Тот лежал на спине, поджав под себя одну ногу и всё ещё цепляясь за жизнь. Хоть он и был почти обескровлен, его рука всё равно потянулась к мечу. Диса добралась до него первой. Она подняла меч с земли. Это было шикарное лезвие, подумала она, легче, чем ей казалось, сделанное из узорной стали, напоминающей полированный шёлк, сотканный из оттенков серого. На нём были вырезаны неизвестные буквы.
Диса посмотрела на меч, затем на умирающего. Дан попытался заговорить. Лицо девушки превратилось в маску ненависти, когда она подняла меч и вонзила в мужскую грудь, сквозь кольчугу и кости, в изголодавшиеся по крови мышцы его сердца.
Краки Рагнарсон вздрогнул и умер.

За деревьями лорд Скары вздрогнул, как от невидимого удара. Отец Никулас наблюдал, как Конрад перекрестился и тяжело вздохнул.
– И ты, мой военный пёс? – пробормотал альбинос, качая головой.
– Милорд?
– Позови данов, Старкад, – сказал он. – Уведи их, пока они не погибли.
Потом он добавил священнику:
– Приведи ко мне Торвальда.
Лоб Старкада наморщился в крайнем замешательстве.
– Но, милорд… они…
– Не испытывай моё терпение, – прорычал лорд-альбинос. – Не в этот день. Прикажи данам отступить!
Конрад развернулся и зашагал прочь. Никулас примирительно положил руку на плечо Старкада.
– Лучше делай так, как он говорит.
Командир кивнул, но в его взгляде на удаляющуюся спину Конрада сквозила нотка злости, которой священник раньше не видел. Когда со стороны крестоносцев донёсся призыв отступать, Никулас поспешил за лордом Скары. Он услышал бормотание Конрада.
– Это она сделала? Ты уверен? Кровь Христа! Ещё один пункт в списке причин ненавидеть эту языческую шлюху! Не бойся, мой боевой пес! Мы заберем твоё тело и похороним по-христиански.
Никулас прокашлялся. Конрад резко обернулся, прищурив глаза и положив ладонь на рукоять меча. Священник поднял руки вверх.
– Не надо подкрадываться ко мне, Никулас, – сказал он. – Я в настроении убивать.
– Так он умер? Рагнарсон?
Конрад кивнул.
– Наша птичка нанесла ему смертельную рану.
– Невозможно!
Но лорд Скары лишь взглянул на него, явно ужасно рассерженный.
– Насколько я полагаю, мы потеряли пандусы?
Конрад перевел взгляд туда, где даны неохотно откликнулись на сигнал рога об отступлении. Воины шли назад без какого-либо порядка – невредимые помогали тяжело раненным; некоторые пары несли между собой трупы. Среди данов бродили души убитых. Конрад чувствовал их гнев, слышал их призрачный крик. Они просили о мести.
И лорд Скары выполнит просьбу.
– Петр! – проревел он. Крик разлетелся по лагерю, и вскоре к ним поспешил механик, а за ним и Торвальд. Если бы не распятие на его бычьей шее и тевтонский крест на плаще, Торвальда Рыжего нельзя было отличить от врагов-язычников. У него были длинные рыжие волосы, борода заплетена в две косы, а на румяных щеках красовались выцветшие татуировки в виде рун. Торвальд опёрся на копье; его оружие с тяжёлым лезвием было достаточно прочным, чтобы сразить медведя, и он назвал его Хрендом, Гадюкой.
– Милорд? – спросил Петр.
– Мы потеряли пандусы. Нам нужны будут новые. И прикати свои машины. Стреляйте в главные ворота и первый уровень этой Богом проклятой деревни. Сожгите её! – Конрад не стал дожидаться ответа механика. – Торвальд, мой орёл! Есть ли в твоём отряде люди, которые умеют и плавать, и карабкаться?
– Мы норвежцы, милорд, – сказал он. – Мы с рождения живём у гор и моря. Дайте нам задание, и мы его выполним!
– Молодчина! Мы займём дальний берег и положим конец этой стычке!
– А кости святого? – спросил Торвальд. – Они там?
– Да, где-то там, – ответил Конрад. Он чувствовал на себе пронзительный взгляд Никуласа. – И мы их найдём!
Торвальд кивнул.
– Что нам нужно сделать?
– Почините упавший мост и переведите достаточно людей, чтобы не дать язычникам нам помешать. Но сперва вам придётся залезть по стенам оврага…

За час до заката крестоносцы всерьёз начали обстрел. Народ Храфнхауга услышал стук осадных машин до того, как снаряды начали падать на первый уровень. Разбитые стволы деревьев врезались в частокол вокруг ворот, расколов древесину и расшатав фундамент стены там, где частоколы входили в насыпь. Зубчатые стены разлетелись вдребезги, осыпав охранявших вход гётов зазубренными осколками дерева. От следующего залпа с неба посыпался град озерных камней. Большинство из них были размером с кулак, достаточно большие, чтобы дробить кости и проламывать черепа, но некоторые могли обрушить крышу. Один такой камень, в два раза крупнее человеческой головы, ударил в центральную балку кузницы Кьяртана, отскочил и пробил стену дома Толстяка Рагни, убив его жену.
С наступлением ночи крестоносцы выпустили свои зажигательные снаряды. Горящие поленья взрывались огромными петушиными хвостами искр, тлеющих углей и пылающих кусков дерева, заполняя узкие улочки деревни. Хоть под этими непрекращающимися взрывами и тлел частокол, его слой из мха не желал гореть. В отличие от домов сразу за стеной. Мужчины и женщины бросились наполнять ведра водой, когда вспыхнули сотни маленьких костров; дым, как саван, накрыл деревню.
По мере того как продолжались шорох и треск дерева, стук стволов, ударяющихся о стену, и грохот камней, сыплющихся дождём с затянутого дымом ночного неба, у жителей деревни появилась новая проблема: стрелы. Они летели с камнями и горящими брёвнами – беспорядочные стрелы с железными наконечниками, гусиным оперением. Лучники стояли на краю Шрама, на пределе досягаемости, и посылали стрелы наугад. Большинство вонзались во внешнюю поверхность частокола; несколько, выпущенных из самых сильных луков, падали рядом с гётами.
Одна из таких стрел убила сына старого Хюгге, Хюгелака. Она пронзила его шею, перебив позвоночник и отправив его головой в огонь, который он помогал тушить. Тот и стал погребальным костром. Такие смерти, бессмысленные и случайные, подрывали дух гётов; они отвлеклись от распространяющихся пожаров и непрекращающегося гибельного града и задумались, где же их защитник…

Из дверей Гаутхейма Гримнир наблюдал, как горит нижний уровень. Тот факт, что проклятые крестовики сосредоточили огонь на главных воротах и стенах вокруг них, говорил ему, что у них есть план. Он повернулся к Бьорну Сварти.
– Удвойте охрану у заднего входа и внимательно следите за узкими проходами. Эти хитрые скоты что-то замышляют. Я это чувствую.
Сварти кивнул и отправился выполнять приказ.
Ульфрун, Бродир, Форне и Херрод сидели на скамьях позади него, вместе с Сигрун и остальными Дочерьми Ворона. Юный Херрод то и дело поглядывал в их сторону, ожидая увидеть Ауду или Раннвейг. Их отсутствие ранило его не хуже ножа. Диса сидела одна. Беркано очистила и перевязала её раны. Морщины усталости и горя прорезали юное лицо девушки и прибавили ей немало лет. Она пила из рога эль.
– Одолжи мне пару лодок, – сказала Ульфрун. – Ночью мы проникнем в их лагерь и избавимся от этих проклятых машин.
– Не получится, – ответила Диса до того, как успел Гримнир. – Он узнает, что вы идёте, и подстроит ловушку. Что бы его ни защищало, оно знает нас лучше, чем мы сами.
– Да, птичка права.
– Значит, мы будем просто сидеть и ждать, пока этот белый ублюдок снесёт ворота? – рявкнула Ульфрун.
– Его можно ослепить? – на этот раз заговорила Сигрун. – Лишить второго зрения – или что это?
Гримнир отвернулся от двери. Его здоровый глаз сузился в раздумьях, пока он шёл туда, где сидела Диса. Гримнир тяжело на неё уставился, но обратился к Ульфрун:
– Твой парень сказал, что его преследуют призраки?
– Форне?
Вождь ульфхеднаров  в волчьей шкуре кивнул.
– Так говорили в Эйдаре. За ним ходят убитые на западе, в Миклагарде, – теперь его называют Константинополем.
– И ты считаешь, что он слышит голоса?
– Мне так показалось, – ответила Диса. – Он сказал мне: «Ветер шепчет мне твои секреты; я слышу твои мысли в шорохе насекомых, а твои сны – в шелесте листвы ».
– Призраки, – пробормотал Гримнир. Спустя какое-то время он добавил: – Старый Гиф, брат моей матери, тоже знал о том, что только произойдёт. Я всегда списывал это на то, что он ведьмак, но Гиф сказал мне кое-что перед сражением с тем псом, поющим псалмы, Карлом Магнусом. Он сказал: «Держись своих призраков, и они будут держаться тебя». Этот старый пердун часто нёс полный бред, но сейчас в его словах есть смысл, – Гримнир махнул рукой в сторону стен Храфнхауга. – Этот скот сделал из своих духов шпионов!
– И что нам делать? – спросила Ульфрун.
Гримнир повернулся к Сигрун.
– Как она и сказала, надо ослепить ублюдка.
– Ты сможешь?
– Не я, – ответил Гримнир. В одной руке с чёрными ногтями он крутил четыре каштана. – Но я знаю, кто сможет.

До основания Храфнхауга, до того, как были заложены основы Гаутхейма, был Вороний камень. Гримнир уставился на этот выступ чёрной скалы. Все это – дело рук Гифа. Именно он нашёл этот кусок базальта, отдаленно напоминающий воронье перо – чуть большее четырнадцати футов в высоту с одной широкой и плоской стороной, – и именно Гиф оттащил и возвёл его на гребне холма. Примерно через семьдесят лет после смерти Радболга его старший брат вырезал ему эпитафию.
В тусклом свете нижнего уровня Гримнир всё ещё видел немного стёршиеся руны: Гиф, сын Кьялланди, воздвиг этот камень в память о Радболге, своём брате. Он умер в объятиях змея . Нарисованный ворон в центре камня ознаменовал Радболга; вокруг него обвивались кольца дракона, Злостного Врага.
– Разожги тут костёр, – прорычал Гримнир Дисе. Он указал на место напротив плоского камня. – И большой! Мне нужно много теней. И пусть кто-то принесёт мне тело того дана-христианина. Того, которого ты убила.
– Его тело?
– Что нужно любой ловушке, драгоценная моя идиотка?
– Наживка? – ответила она.
– Наживка, – стукнул Гримнир себя по носу.
Он внимательно наблюдал за приготовлениями: как люди тушили факелы вдоль стены, обращенной к камню, как каждую живую душу проводили в сторону Гаутхейма. Вскоре на улице никого не осталось.
– Это сработает? – спросила Ульфрун, вторя мыслям Гримнира. Именно её люди принесли тело вождя данов, бледную и почти бескровную куклу без кольчуги. Форне нёс ведро, наполненное бульоном из застывшей крови, выжатой из поверженного врага, и кусками разорванных копьём внутренностей; оттуда торчала окровавленная бедренная кость, как адский ковш. Вождь братьев-волков поморщился, передавая ведро Гримниру.
– Я уже видел, как это сработало, – пожал плечами Гримнир. – Или что-то в этом роде. Кладите его сюда.
Он показал на густую тень у костра.
Ульфрун вскинула бровь.
– Но получалось ли такое у тебя ?
– Что-то вроде того, – ответил Гримнир, почти что выплёвывая каждое слово, а потом рявкнул однорукой: – Подготовь своих парней и жди моего сигнала.
Он смотрел, как Ульфрун вывела два десятка своих сыновей-волков, ульфхеднаров , через задние ворота и спустилась к причалу, где их ждали три лодки, которые вскоре отправятся на берег за Шрамом. Гримнир услышал, как с глухим стуком закрылась дверь в Гаутхейм; остался лишь грохот вражеского обстрела – свист зажигательных снарядов, хруст обрушивающихся крыш, дрожащий удар дерева о дерево. Бьорн Хвит и его парни сгрудились в тени стены у главных ворот, насторожившись; Бьорн Сварти загнал всех остальных в общий дом, уложив народ щекой к щеке, как стаю сельди.
– Пора, – сказал Гримнир, выдыхая. – Не дай костру потухнуть, птичка!
Диса кивнула. Кто-то принёс двойные мехи из кузницы Кьяртана. Она медленно ими работала, с каждым выдохом поднимая язычки пламени всё выше. Гримнир снова повернулся к Вороньему камню. Огонь отбрасывал на него глубокую тень. Кивнув, он подтащил ведро поближе, перемешал кровь и внутренности бедренной костью – три раза в одном направлении, затем три раза в противоположном. Он проделал это трижды, каждый раз напевая себе под нос:

Я взываю к вам, предки,
Что обитают за чертой;
Подойдите к двери этого земного камня
И услышьте мольбу своего сородича.

Под конец Гримнир отложил кость в сторону и поднял ведро. Хмыкнув, он выплеснул содержимое на камень. Холодная кровь заполнила руны, и куски плоти стекли по канавкам в вырезанного ворона. Поверхность камня покрылась паром; от него исходил такой смрад кипящей крови и внутренностей, что даже Гримнир поморщился. И всё же он не дрогнул:

Я знаю зал далеко от солнца
В Настронде, в тени Нидафьолла;
Бушующую вонь войны и зарево красного огня:
Высокое пламя облизывает само небо.

Там Балегир, самый могущественный
Из всех живущих каунаров, Кьялланди,
Лют и Храуднир, Ньол и Дреки,
Нагльфари и Ганг, а также свирепый Манаварг.

Они сотворили многих сыновей Волка и Змеи,
Чтобы досаждать глубинам Мидгарда;
Тьясс и Могтрасир, Эгир и Хресвелг,
Скрикья и Радболг, а также мудрый в знаниях Гиф.

К тебе я взываю, Гиф Кьялландисон,
Лишённый жизни на ненавистных берегах Мидгарда;
Из Настронда, в тени Нидафьолла,
Гиф Кьялландисон, я взываю к тебе.

Услышь!

Я Гримнир, сын Балегира,
Единственный каунар, странствующий по Мидгарду;
Я создал эти врата из крови и костей,
И призываю тебя к их порогу.

Эхо слов Гримнира растворилось в тишине, прерываемой потрескиванием огня и глухими ударами по воротам Храфнхауга. От камня шёл пар; у его основания скапливалась кровь.
Ничего.
Губы Гримнира скривились в гневном оскале.
– Гиф Кьялландисон! – взревел он. – Будь проклята твоя никчемная шкура, подойди к двери! Гиф! Я призываю тебя к порогу! Гиф Кьялландисон!
Гримнир внезапно наклонился и схватил окровавленную бедренную кость; выругавшись, он швырнул её в Вороний камень.
– Будь ты проклят, старый мерзавец!
Кость ударилась о поверхность камня… и исчезла в нём, как галька, брошенная в воду. Брызнула кровь; по окровавленной поверхности пошли ровные круги – там, где в этом вертикальном озере крови теперь плавали ошметки плоти. Гримнир увидел, как медленно формируется лицо – казалось, что голова и плечи сделаны из застывшей сукровицы, ни глаз, ни рта. Послышался влажный выдох.

Зачем ты тревожишь нас, выродок чресл моей сестры?
Зачем зовёшь нас к этому трижды проклятому берегу?
Дай нам пребывать в бесконечной борьбе;
Пока Гьяллархорн не издаст предсмертный рёв.

Гримнир хмыкнул.
– Ты всегда учил меня идти с огнём на огонь, верно? Фо!  Эти сраные псалмопевцы призвали себе на помощь духов, которые следят за нами. У меня есть план, и для этого мне нужно прогнать этих призраков. Забери это, – пнул Гримнир труп у своих ног, – в качестве платы.
Он услышал глубокий вдох; сопящий звук, переходящий в шипение.

Под пеплом скрывается больше змей,
Чем думают эти глупые обезьяны;
Да, за границей скрываются Маттей и Марк,
А с ними стоят Лука и неизвестный Йохан.

Но пока ограды, созданные сыновьями Кьялланди,
Сдерживают людей Христа;
Никакая изгородь не остановит
запертого в темнице странника,
Когда он придёт, чтобы получить своё.

Гримнир издал мрачный смешок.
– Всё это я уже знаю, бесполезный ты придурок. Я позвал тебя не из-за твоей так называемой мудрости. Ты можешь ослепить этого лицемерного ублюдка или нет?
Поверхность камня снова покрылась рябью, когда рука из крови протянулась и схватила лодыжку трупа. Тело уже начало скользить в эти ужасные ворота, но Гримнир наступил пяткой ему на грудь.
– Сначала ослепи ублюдка, а потом пируй.

Не доверяешь мне, крысёныш? 

Гримнир коротко, но громко хохотнул.
– Ты хорошо меня выучил.
Раздался внезапный треск, словно руки с черными ногтями разрывали влажную ткань; от поверхности камня отделилось нечто более темное, чем окружающая тень. Она разлилась вокруг Гримнира – скопление глубочайшего мрака, что поднимался по стене и исчезал за вершиной частокола.
Гримнир повернулся и осмотрелся.
– Птичка, – сказал он, помахав Дисе. Когда девушка оставила мехи и подошла к его стороне камня, её лицо было бледным, как свернувшееся молоко. – Возьми факел, иди на вершину стены и подай Ульфрун сигнал.
Руки девушки дрожали, когда она сделала то, что просил Гримнир. А сам скрелинг  повернулся обратно к Вороньему камню и опустился на корточки. Его глаз мерцал, как уголёк в тени, когда он наблюдал за рябью кровавой кожи, её поверхность время от времени нарушалась пустым лицом или когтистой манящей рукой.
– Скрикья, – прошипел он. – Твоя месть близка.

22

Из шатра Конрада лился свет.
Лорд Скары стоял во главе длинного стола, его командиры уселись по обе стороны. Отец Никулас был ближе всех, справа, следующим – Петр; слева от Конрада сидела ястребиная фигура Торвальда, а затем Старкад. Оба мужчины дрожали от едва сдерживаемой ярости.
– Вам, данам, – говорил Конрад другим командирам за столом – воинам Краки во главе с суровым Хорстеном, который родился в Роскилле и приходился двоюродным братом местному епископу, – будет оказана честь первыми переправиться через реку, как только мы отстроим мост. Вы станете наконечником моего копья и свершите месть.
– Мы первыми идём в зубы проклятому врагу, – повторил Хорстен, удовлетворенно кивнув.
– Лучше выберите моих людей, лорд, – рявкнул Торвальд, не в силах больше сдерживать свой гнев. – Мы согласились рискнуть, нам и забирать славу!
– Да, – вставил Старкад. Он кивнул данам, всё ещё окровавленным после осады ворот Храфнхауга. – У них уже был шанс, и они провалились! Позвольте своим воинам попытаться…
Торвальд хмыкнул.
Конрад ударил по столу ладонью. Красные глаза альбиноса опасно сверкнули.
– Я невнятно выразился, псы? Или раз я бледен, вы решили, что я слаб? Ты жаждешь трона Скары, Старкад? Или ты, Торвальд? Ну, давайте! Сгоните меня, и пусть битва идёт так, как скажете вы! Нет? Тогда держите свои проклятые языки за зубами!
– Это вызов? – Торвальд начал подниматься, но резкое слово отца Никуласа остановило его и заставило вернуться на место.
– Бог всё видит! – Священник обвёл взглядом сидящих за столом. – Вы все забываетесь, милорды! Это не гнусный набег ради грабежа и славы! Мы трудимся во благо Всемогущего – это bellum sacrum , священная война, Крестовый поход, чтобы стереть эту языческую грязь с севера и вернуть наши утраченные реликвии!
– Мы знаем, зачем пришли! – ответил Торвальд. Он взял свой рог и сделал большой глоток вина.
– Ну так ведите себя соответствующе, – прошипел Никулас. – Слава о нас и так разойдётся по округе, когда мы избавимся от этой заразы. И не забывайте: зараза ереси – это болезнь! Посмотрите на себя. Вы ссоритесь из-за ерунды, и всё почему? На это вас толкает истинная сущность или, скорее, низменная и нечестивая природа этого места? Мы стоим на неосвященной земле! Если бы не сила Господа, Всемогущего Бога, мы бы поддались ей, и что тогда? Случится второе пришествие Содома и Гоморры!
– Наша вера – наш щит, – пробормотал Конрад и поднял глаза. – Хорошо сказано, мой добрый священник. Зло этой земли цепляется за мою душу, как пальцы скальда – за струны лютни. Прости мою грубость, Торвальд, и ты, Старкад, но мои приказы не изменились. Даны станут моим авангардом. Вперёд, поднимите свои кубки как настоящие братья и выпейте за нашего погибшего товарища. За Краки!
Собравшиеся за столом командиры подняли кубки к небу и присоединились к голосу Конрада:
– За Краки Рагнарсона!
– И да помилует Господь наши души, – пробормотал Хорстен.
– Милость Господня не подлежит сомнениям, – ответил Никулас и перекрестился. – Краки умер в битве с язычниками. Какими бы ни были его грехи, приняв крест, он обрёл прощение. Он сидит по правую руку Господа, Хорстен. Все вы, как и все ваши воины, знайте: ваш крест и кровь, что вы оставляете на поле боя, откроют для вас врата в рай. Мы…
Голос священника затихает. Конрад ясно видит, что Никулас продолжает говорить, но до ушей лорда Скары не доходит звук. «Нет», – поправляет он себя. Не совсем так. Он слышит… что-то. Альбинос оглядывается, осматривая все углы, все лица. 
Смех. Он слышит резкий и громкий смех. Конрад встает со стула и подходит к пологу шатра. Он слышит, как женский голос исполняет какую-то непристойную песню; кто-то хлопает в такт скучной мелодии. Конрад чувствует, как в нём бурлит желчь. Он заставит этих низменных существ заплатить! Это не публичный дом. Это военный лагерь – лагерь самой благородной войны, какую только можно представить.  Bellum sacrum, как назвал её священник. Священная война. Он отодвигает полог с проклятием на губах и выходит… 
…в неф того древнего собора, который люди Востока называют Великой Константинопольской церковью; он шаркает, как мертвое существо, через сломанную огромную дверь, и живые идут за ним. 
Его никто не видит. Ни в грязном оранжевом свете горящего города, льющегося из кладовой над головой, ни в тусклом зареве огромных костров, пожирающих священные книги греков и деревянные реликвии. Он даже в своих глазах кажется наполовину ощутимой тенью, мелькающей рябью тьмы. Но он знает, что существует, хоть дым, вьющийся от тлеющих скамей, явно заметнее, чем мрачный и рваный призрак, которым он стал. 
Призрак Константинополя. 
Он шаркает дальше. Обнажённый меч в его кулаке царапает окровавленную плитку под ногами, пока он, шатаясь, передвигается от колонны к колонне. Он проходит мимо оседланной лошади, пронзенной копьем и оставленной умирать под священным куполом; проходит мимо разбитой гробницы и снова слышит смех, когда рядом пробегает орда оборванных и окровавленных детей. Они смеются и пинают между собой череп, как мяч. Череп святого мученика. Он ударяется о колонну и разбивается вдребезги. Но детям всё равно. Можно разбить и другие останки, черепа остальных святых, которые легко достать из золотых и хрустальных гробов. 
Вокруг себя он видит тысячи случаев вандализма: испорченные фрески и мозаики, истоптанные изображения Христа и Девы Марии – солдатами, чьи плащи-нарамники и гамбезоны украшены крестом Святого римского Отца, которые отчаянно нуждаются в золоте и серебре, чтобы вернуть свой долг венецианцам; он видит, как двери Великой церкви, благословенного собора Святой Софии, сорваны с петель и взяты в качестве добычи; люди пьют вино из мощей Христа, проклинают и богохульствуют, прелюбодействуют на патриаршем престоле со шлюхами, одетыми в украденные одежды… 
Он доходит до апсиды, от большого алтаря там остались лишь развалины, и какой-то человек преклоняет перед ними колени и падает. В вертикальном положении его удерживают лишь руки, лежащие на перекладине рукояти меча. 
– Почему? – спрашивает он срывающимся голосом, поднимая лицо к алтарю. – О Небесный Отец, почему ты позволяешь этому безумию продолжаться? 
Его подбородок опускается на грудь; он закрывает глаза… 
Ему отвечает грубый, хриплый голос: 
– Ты так глуп, мой молочный крысёныш. Что в твоей руке, если не меч? 
– Я не Божье возмездие, – отвечает мужчина. Он открывает глаза. Над ним нависает тень, высокая и худая. Она похожа на китовый ус и хрящ, связанные вместе верёвками мышц и твёрдыми узлами сухожилий. Сверху вниз на него смотрят красные глаза. – Я погряз в грехе, он очернил меня. 
– Кто же ещё сможет доставить наказание твоего повелителя? Что труднее: стоять на коленях и ничего не делать или подняться и показать этим свиньям силу и величие твоего Господа – Бога, перед которым ты преклоняешься? 
Взгляд мужчины скользит по лезвию меча. В нём видится божественный отблеск – настойчивость, которая придает сказанным словам ясность. Но мужчина всё равно колеблется. 
– Я совсем один. А их много. С чего им меня слушать? 
– Заставь их слушать, – шипит голос. – Твой клинок не угроза, глупец. Это обещание! Отруби несколько голов, перережь несколько глоток, и остальные послушаются. Разве ты не солдат Божий, призванный на эту священную войну, чтобы нести свою веру? Так что вставай с колен, идиот, и делай то, зачем тебя призвали! 
Мужчина встаёт и поворачивается. 
– Ты позволишь этому богохульнику жить? – шепчет тень. 
– Нет! 
– Ты стерпишь осквернителя, врага Божьего? 
– Нет! 
– Тогда говори, негодяй. Скажи нужные слова! 
– На то воля Господа! – кричит мужчина. Пока эта фраза всё ещё отдаётся эхом под выжженным огнём куполом собора Святой Софии, дух мщения, который и был Конрадом, бросается на мужчин и женщин, оскверняющих патриарший престол. 
В дыму мелькает его меч. 
– НА ТО ВОЛЯ ГОСПОДА! 
Конрад содрогнулся. Его глаза закатились; кубок в его руке со звоном упал на стол, разбрызгивая винный осадок по исцарапанным доскам. Тело альбиноса сжалось. Никулас схватил его за плечо прежде, чем он успел свалиться со своего места. Из-под сутаны священник достал трубку из твердой кожи.
– Старкад! – призвал он командира присягнувших. – Разожми его челюсть!
Мускулистый Старкад послушался священника, его сильные пальцы не слишком осторожно приоткрыли рот альбиноса – достаточно широко и надолго, чтобы Никулас смог просунуть между ними трубку. Он взглянул на собравшихся мужчин, на их лицах была вся гамма эмоций.
– Так не откусит себе язык и не сломает зубы. Давай, Старкад, помоги перенести его на койку.
– Что это с ним? – спросил Торвальд, перекрестившись. – Он одержим?
Никулас устало улыбнулся.
– Не демонами. Эти затяжные лихорадки и судороги вызваны болезнями, которые он подхватил на Востоке, и ранами, полученными в боях под стенами Константинополя – вы называете его Миклагардом.
– Слабое утешение. Он сможет нас вести?
В шатре воцарилась тишина. Старкад уже собрался отвечать, но его остановила рука священника на плече. Никулас встал. Он не был маленьким; они с Торвальдом были примерно одного роста. Священник встретил откровенный взгляд норвежца.
– Ты смеешь сомневаться?
Торвальд наклонился вперёд; его глаза были холодными и жесткими, цвета льда его родины.
– Священник, я осмеливаюсь и на это, и на многое другое. Мы – армия Бога, и Бог решает, кто достоин возглавить нас. Судя по всему, Господь решил наказать повелителя Скары и причины известны только ему. Мы проливали здесь кровь и ничего не добились. – Он указал на всё ещё неподвижную фигуру Конрада. – Возможно, так Бог говорит нам выбрать нового лидера.
С дальнего конца стола Хорстен хмыкнул в знак согласия.
– Святой отец?
Никулас вздохнул.
– Это Божья армия, – сказал он. – И Святой Отец римский является избранным пастырем Божьей воли на земле. Вы оспариваете это?
Командиры пожали плечами и покачали головами.
– Значит, вы согласны, что я – голос Святого Отца в этом маленьком северном уголке? Здесь и сейчас я пастырь Божьей воли, и Бог велел Конраду из Скары возглавить свой Крестовый поход, чтобы вернуть кости святого Теодора и меч, которым блаженный мученик победил посланного дьяволом адского змея во славу Христа и короля! Вы оспариваете это? – взревел Никулас.
Мужчины потупились; даже Торвальд поднял руки в знак примирения.
– На нас напали, – сказал Петр – забытый Петр, который наблюдал за всем в тишине.
– Верно, брат Петр! – сказал Никулас. – На нас напал грех гордости! Ты жаждешь славы, как извращенец жаждет девственных дочерей своего соседа! Позор, Торвальд Рыжий! Тебя ждёт позор! Мы…
– Нет, священник! – закричал Петр. Он откинул полог шатра; там тревожно кричали мужчины, пока пламя лизало ночное небо. Шум метательных машин стих, и с края лагеря ближе к озеру Венерн доносился лязг стали. – Нас атакуют!

Волкоподобные фигуры ульфхеднаров  бесшумной волной обрушились на лагерь крестоносцев. Два баркаса с приглушенными весельными замками доставили два десятка человек в закрытую бухту на берегу озера Венерн – галечный берег, скрытый невысоким холмом и густыми зарослями ивы и ясеня. Там они разделились на две группы. Ульфрун повела первую, а Форне – вторую.
Первыми пали крестоносцы, заправляющие машины. Раздетые по пояс и обливающиеся потом, они засыпали угли в сердцевины сосновых стволов, каждый из которых был высотой с человека. Неподалеку глухо стучали топоры, пока другие крестоносцы рубили новые деревья. Ульфрун долго наблюдала за этим почти механическим процессом – сосны определенной высоты и обхвата были отмечены полосками ткани; лесники срубали их и с помощью упряжки мулов доставляли туда, где механики очищали срубленные стволы, распиливали на куски и пробивали центры с помощью шила, бура и сверла. Как только угли были внутри, им нужно было не меньше часа разгораться под мехами в руках команды мужчин – до тех пор, пока сердцевины почти не плавились от сосновой смолы.
Несколько стволов тлели на тележке, ожидая доставки к машинам. Ульфрун ухмыльнулась. Вот её цель. Она тихо свистнула; позади неё из укрытия поднялись люди в кольчугах и волчьих шкурах. Ульфрун повела их к крестоносцам.
Первым погиб лесоруб, который выпрямился, обрубив ветки соснового бревна, с любопытством прислушиваясь к лязгу упряжи за спиной. Он повернулся, его блестящий от пота лоб прорезала хмурая морщинка. Он мельком увидел высокую тень, одетую в волчью шкуру, как раз в тот момент, когда Ульфрун размозжила ему череп одним ударом железной руки.
Тишину ночи нарушил волчий вой, когда ульфхеднары , словно копьё, вонзились в незащищенный фланг христиан. Брызгала кровь, хрустели кости, люди кричали в молитве и страхе, отшатываясь от внезапно появившихся диких и окровавленных силуэтов. Ульфрун пинком отправила голого по пояс шведа в огонь, её топор взлетел и отсёк мужскую ногу у колена, когда швед пытался подняться. Вонь вареной крови и горелой плоти смешивалась с запахом смолы и свежесрубленной сосны.
– Один! – взревела Ульфрун, идя через огонь по горящему трупу. Мужчины разбегались от неё. Неподалеку, у подножия небольшого холма, она разглядела первую из трех адских машин: метательный рычаг, помещённый в деревянную раму, приводимый в действие множеством верёвок и мускулами дюжины мужчин. В корзине на конце метательного рычага лежал камень размером с туловище мертвеца. Ульфрун наблюдала, как мужчины потянули в унисон – могучее усилие, от которого булыжник взмыл в ночное небо. Его путешествие закончится в нескольких сотнях ярдов отсюда, за оврагом, над частоколом Храфнхауга, освещённым дюжиной костров, горящих вдоль нижнего уровня. Но как только крестоносцы попытались перезарядить корзину, парни Ульфрун настигли их.
Между верёвками падали разорванные тела; в корзину скатилась голова. Её владелец сделал несколько спотыкающихся шагов и тоже упал среди верёвок. Другой механик споткнулся об этот труп, спеша убежать от острых мечей и топоров языческих захватчиков. Он закричал и скорчился, когда ему в бедро вонзилось копьё. И не он один издавал звуки ужаса. Крики тревоги всё поднимались, распространяясь по лагерю крестоносцев.
Ульфрун не теряла времени.
– Этот топор! – проревела она, указывая на топор лесоруба с длинной рукоятью, всё ещё зажатый в кулаке мертвого христианина. – Принесите его мне!
Один из её воинов схватил топор. С помощью Ульфрун они сняли с тележки первый горящий снаряд. Он опрокинулся на бок и с глухим стуком ударился о землю. Не обращая внимания на исходящий от него жар, Ульфрун проревела предупреждение, наступив на него пяткой сапога и пнув его вниз по склону прямо в осадные машины. Снаряд подпрыгнул, извергая тлеющие угли с одного конца. Двое защитников попытались отразить его копьями, но тяжелое сосновое бревно повалило их на землю и перекатилось через них.
Путешествие бревна закончилось, когда оно ударилось о тяжелую раму первой мангонели. Этот невероятный удар, хруст дерева о дерево, сбил механизм и расколол зажигательный снаряд, в результате чего почти расплавленная сердцевина разлилась по верёвкам и балкам. Машина вспыхнула как факел, свист жадного пламени был таким громким, что Ульфрун услышала его даже сквозь шум. В ночное небо поднимались тлеющие угли и дым.
– Ещё раз! – крикнула Ульфрун.
Следуя её примеру, воины в волчьих плащах стащили другие снаряды с телег и сбросили их кувырком вниз по склону к растущему пожару. Их нельзя было отправить по точной траектории, как стрелы или копья; каждый камень подпрыгивал на земле. Они отклонились от нужного курса, катясь то в одну, то в другую сторону. Один из них остановился среди палаток крестоносцев, его груз из раскаленных углей поджигал холст, ткань и плоть. Другой покачнулся и застрял, когда его край вонзился в почву рядом со вторым мангонелем. Ульфрун пошла вниз по склону вслед за ним, указывая железной рукой на третью машину.
– Перережьте эти верёвки!
Тем временем, не обращая внимания на ожоги, она подтолкнула горящий снаряд ближе ко второму мангонелю и ударила по нему топором.
– Вскройте его! Пусть эти ублюдки увидят, как они горят!
Ульфрун, освещенная светом костра, подняла железный кулак. Она хотела приказать своим волкам идти в лагерь крестоносцев, но внезапно услышала сердитое шипение, почувствовала глухой удар, пошатнулась и зарычала на стрелу, вонзившуюся ей в ребра. Женщина вырвала её, не обращая внимания на рану. Вторая стрела заставила её покачнуться на пятках. Ульфрун заметила лучника, шведа, сквозь дым и волны жара, поднимающиеся от горящего мангонеля. Он стоял на дальней стороне – один, судя по всему; перед ним в землю были воткнуты ещё три стрелы, четвертая уже лежала на тетиве. Улыбаясь, она выдернула вторую стрелу из живота, поцеловала окровавленный наконечник, отбросила стрелу в сторону и бросилась вперёд сквозь разрушения и руины осадных машин.
Женщина издала оглушительный вой.
Лучник побледнел. Она видела, как шевелятся его губы, и не знала, молился он или ругался. Но он выпустил третью стрелу, которая пролетела мимо цели, а затем бросил лук, чтобы схватиться за булаву, висевшую на его тяжелом кожаном поясе. Швед поднял оружие как раз в тот момент, когда женщина нанесла удар. Топор Ульфрун пробил ему предплечье и застрял в грудной клетке. Швед отлетел в сторону; Ульфрун рывком подняла его и пинком высвободила топор. Она не видела других лучников, но с этой позиции, на краю света от костра, она заметила продвижение Форне.
Его воины проникли в глубь лагеря крестоносцев, по широкому проходу с палатками, через подобие площади к шикарному шатру, который мог принадлежать только лорду Скары. Они рубили и жгли, убивая солдат и простых рабочих. Но Форне отдалился. Он был слишком далеко от безопасного края лагеря. И его легко могли подстрелить.
– Твою мать! – выругалась Ульфрун, заметив стену вооружённых крестоносцев, бегущих к Форне. Всё ещё ругаясь, она повернулась и закричала: – Херрод! Надо уходить!
И Херрод, окровавленный и с безумным взглядом, поднёс к губам медный рог и дал нужный сигнал. Но в этом не было никакого смысла. Железные люди с украшенными крестами щитами и обнаженными мечами врезались в тыл строя Форне. Полдюжины его парней пали в первом столкновении, забрав с собой вдвое больше христиан. Ульфрун услышала, как Форне кричит остальным, чтобы они разбежались, повторяя её приказ отступать.
– Ярл! – крикнул Херрод. Он указал на третий мангонель, верёвки которого были перерезаны, но каркас ещё не горел. Женщина увидела небольшую группу людей, бросившихся спасать взорванную машину. Их вёл низкорослый дан; он выкрикивал приказы, призывая оборонительный кордон и прося воинов принести воды, чтобы потушить пламя. Он явно был механиком. Ульфрун хотела заполучить его голову. Она жестом попросила Херрода следовать за ней и побежала к маленькому дану.
Низкий механик прикрыл глаза от яркого пламени…
…и увидел, как на него бежит Ульфрун, а за ней и несколько братьев-волков.
Дан успел испуганно заблеять, прежде чем Ульфрун Железная Рука врезалась в него. Он отшатнулся, наполовину вытащив из-за пояса нож. Топор Ульфрун пронзил его на стыке плеча и шеи. Лезвие рассекло бок, мышцы и сухожилия, кости и хрящи; хлынула кровь. Мужчина забулькал и упал, пуская пену из пробитых легких и перерезанной трахеи. Ульфрун вырвала топор из его трупа.
– Назад! – крикнула она. – К лодкам! Херрод, бери рог! Мы уходим!
Ульфрун обогнула горящие мангонели, возвращаясь обратно к вершине холма, где началась их атака. Там она быстро пересчитала всех по головам. Трое из её парней были мертвы, их тела тащили на буксире; десять из семнадцати оставшихся получили ранения, хотя и не тяжелые. Кивнув, она направилась к лодкам, когда Херрод издал тревожный крик.
Ульфрун повернулась.
К ним бежали десятки крестоносцев; ещё сотни стекались со всех уголков лагеря, среди них были лучники. Она видела, как даны смешивались со шведами и суровыми норвежцами. Сзади них сформировалась стена из щитов, которую с флангов поддерживали лучники. И тогда Ульфрун увидела, что перед ними идёт Форне. Херрод снова спустился бы в их гущу, чтобы умереть рядом с вождём братьев-волков, если бы Ульфрун не остановила его резким словом.
Форне пошатнулся и рухнул на колени. Он попытался подняться, но Ульфрун видела, что на его теле зияло уже несколько ран. Мужчина оставил за собой кровавый след. Из вражеских рядов вышел гигантский рыжебородый норвежец с копьем в руке и направился к Форне. Солдат пнул Форне в спину ботинком, отправив лицом на землю. Норвежец наклонился и сорвал с плеч Форне плащ с волчьей головой. Он указал копьём на вершину склона; Форне вытянул шею и увидел Ульфрун. Норвежец пробормотал что-то, но никто на склоне не мог расслышать; возможно, это был вопрос, потому что Форне кивнул в ответ. Он поднялся на колени. Норвежец отступил от него и махнул рукой. Форне оглянулся через плечо, его седая борода была в крови. Мужчина снова нетерпеливо махнул рукой. Форне кивнул.
И вдруг он закинул голову назад. Из его пронзённого клинком тела вырвался титанический крик:
– ОДИН!
И на возвышении над лагерем крестоносцев Ульфрун и её оставшиеся волки подхватили вой своего брата:
– ОДИН!
Нахмурившись так, словно его обманули, скандинав шагнул вперёд и вонзил копьё между лопаток Форне. Старый ульфхеднар  издал сдавленный крик, перешедший в предсмертный хрип, когда норвежец повернул лезвие копья и вырвал его.
В лагере крестоносцев воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием пламени, пожиравшего два мангонеля. Ульфрун вышла из толпы своих парней. Она указала на норвежца топором.
– Назови своё имя, пёс!
Норвежец смахнул капли крови с окровавленного лезвия копья.
– Меня зовут Торвальд Рыжий!
– А я назову тебя мертвецом, Торвальд Рыжий! – взревела Ульфрун. – Я Ульфрун Железная Рука и, клянусь Одином, я убью тебя!
– Я знаю тебя, сучка Севера! – рассмеялся Торвальд и высоко поднял копьё. – И клянусь Богом, можешь попытаться! Хренд обожает вкус языческой крови!
Ульфрун почувствовала, как в груди разжигается пожар. Её губы скривились, страстно желая выдать то, что рвалось наружу. Перед её глазами танцевала красная дымка – жажда убивать. Женщина хотела видеть этого Торвальда мёртвым у своих ног. Она хотела попробовать его кровь. Но Херрод вернул её к реальности. Их окружали крестоносцы. Мужчина дёрнул её за рукав.
– Нам нужно уходить, ярл, или мы умрём вместе с ним!
Ульфрун кивнула. И подобно волкам, в честь которых они были названы, она и её народ попятились, их глаза горели гневом, пока они исчезали в клубах дыма.

Отец Никулас присел на корточки рядом с распростёртым телом своего господина. Конрад лежал на своей койке, голый по пояс и весь в поту. Его конечности дрожали словно от большого напряжения, а сердце глухо стучало в костяной клетке. Священник покачал головой – как из-за шрамов, пересекающих тело Конрада, так и из-за абсолютной тщетности любых лечений его болезни. Неужели Торвальд прав и это проклятие, посланное Богом? Или же это просто затяжной эффект от стольких ран, нанесённых телу и душе?
Никулас приложил ко лбу Конрада прохладный компресс.
– Господи, не в ярости Твоей обличай его, –  процитировал священник, – и не во гневе Твоем наказывай его. Помилуй его, Господи, ибо он немощен; исцели его, Господи, ибо кости его потрясены; и душа его сильно потрясена; Ты же, Господи, доколе? Обратись, Господи, избавь душу его, спаси его ради милости Твоей. 
Губы Конрада задрожали; его красные глаза заметались под бледными веками. Он что-то пробормотал. Никулас наклонился ближе, силясь расслышать. Он медленно начал понимать, что повторяет лорд Скары словно мантру:
– Н-на то… воля Господа.
– На то воля Господа! – прокричал мужчина, его меч вспорол горло богохульника. Он отбросил труп и повернулся. На троне патриарха сидит женщина – красногубая и похотливая, её украденная сутана разрезана по бокам чуть ниже груди, выставляя всё напоказ. Она извивается и мечется, словно сидит на коленях возлюбленного, манит его пальцем с алым кончиком, воображая себя тяжёлой, но достойной добычей. 
– Вавилонская блудница! – рычит он. Он за три шага оказывается на вершине помоста и, кряхтя, сносит голову женщины с плеч. И вдруг какофония голосов сменяется всего одним. Он поворачивается, вытирает кровь с глаз и видит ковёр из тел. Пошатываясь, он приближается к трону, но не осмеливается сесть на него. 
Он пристально вглядывается в лица мертвецов, ожидая увидеть грубые и небритые лица убитых им солдат. Но там ребёнок – мальчик одиннадцати лет, разрезанный, как спелый фрукт, – и он узнаёт эти безжизненные карие глаза. Он убил его много лет назад, когда брал стены Константинополя. И дальше среди моря плоти было ещё одно знакомое лицо – убитая им в лихорадке женщина, рабыня богатого грека, в прихожей дома ее хозяина. 
Все лица кажутся знакомыми. Он их знает. От молодого солдата, убитого в жестоких уличных боях вокруг Влахернского дворца, до детей, мальчика и девочки, которые погибли под его клинком, когда не отдали лошадь своей семьи. 
– Ч-что я натворил? 
Призрак за его плечом хихикает с таким звуком, словно в его могилу сыплются камни. 
– Ты освободил себя, – рычит он. – Но есть ещё один. 
Из мрачной тени выходит старик, одноглазый варяг – наполовину грек, наполовину норвежец. Он шаркает ногами, его руки скользкие от крови из раны на животе. Он оглядывается, его бледно-голубые глаза слезятся от ужаса, и бормочет что-то по-гречески. 
– Убей его, мой драгоценный дурень, – шепчет призрак, его голос теперь шелковистый и мягкий, как у любовницы. – Давай, убей его, и покончим с этим. 
– Нет! – Меч со звоном вылетает из руки мужчины, когда он бросается к старому варягу. – Убирайся, дьявол! И больше здесь не появляйся! Это дом Божий! 
– Ах ты, молочный лицемер, – говорит призрак. – Да, это дом твоего глупого бога, когда тебе это удобно. Но что было раньше, когда ты убивал этих невинных? Тогда это был дом твоего так называемого бога, а? – тень насмехается. – Я окажу тебе услугу, крысёныш, хоть ты об этом и не просил. 
Руки, похожие на дымчатые когти, протягиваются и хватают старика за горло. Оставшийся голос воет от ярости. Он чувствует, как дрожит земля, словно какой-то ётун в негодовании топает ногой. Он не может пошевелиться; он может только наблюдать, как тень душит старика… но старик ли это? Его образ колеблется; на долю секунды он видит древнее и высохшее существо, свисающее с когтей, одноглазое и бледное, плюющееся от ярости. Затем шейные кости твари со звоном трескаются, и внезапно тень держит в своих когтях мертвого старика. 
– Ты держался своих призраков, – говорит тень, – а они – тебя. Но они не твои, червяк. Иди и сразись с моим несчастным сородичем, если так надо. Но знай, что с этого момента будет честный бой. Я оказал тебе услугу, хотя сомневаюсь, что ты проживешь достаточно долго, чтобы оценить её. Я видел полотно и нити Судьбы, мой драгоценный дурень. Смерть близко. 
– Смерть придёт за всеми, – отвечает мужчина. Он бросается к своему мечу; схватив рукоять, он встаёт и поворачивается, готовый пронзить тень блестящей сталью. Но он один под выжженным куполом собора Святой Софии – в дымчатом воздухе не видно даже его призраков. 
Он слышит резкий смех и затухающий голос: 
– Не за всеми, дурень. 

Крестоносцы оставили два мангонеля гореть, а у третьего Торвальд поставил кордон солдат. Он приказал потушить остальные пожары, пока лесорубы отслеживали отступление незваных гостей к берегу озера.
– Две лодки, – сказал он Никуласу. – Может, человек сорок и Волчица Севера.
– Как её зовут?
– Ульфрун Железная Рука, – ответил Торвальд. – Я уже натыкался на дело рук её. Король Норвегии назначил за её голову такую цену, что можно снарядить целую флотилию кораблей. Как он? – норвежец кивнул в ту сторону, где лежал Конрад.
– Теперь он крепко спит. – Священник вытер руки сухой тряпкой. – Он будет оплакивать Петра. Как и все мы. Эта кампания стоила нам много крови, особенно крови друзей.
– Но она того стоит, верно? Чтобы забрать кости мученика и снова вывести его благословенный Христом меч на свет Божий…
– Ты говоришь как священник, друг мой, – сказал Никулас. – Да, наша цель важнее любого человека. Или десяти. Мы не остановимся, пока не очистим наши святые земли от этой языческой грязи и не вернём наши реликвии на законные места. Твои люди на местах?
– Они готовы, – кивнул Торвальд.
– Тогда отдавай приказ и скажи, что Господь за ними наблюдает. Пусть язычники думают, что мы сдались и зализываем раны. На рассвете мы поднимем мост и придём к ним с битвой!
– Даны пойдут первыми, как мы и договорились, – сказал Торвальд, кивая Хорстену. – Но эта северная сучка моя!
– Согласен, – Никулас перекрестился. – На то воля Господа!
– На то воля Господа! – ответили крестоносцы.

Глубоко под землёй извивался и дёргался хвост Ёрмунганда, мирового змея. Вокруг озера Венерн задрожала земля… и замолкла.

Часть третья. Рагнарёк

23

Диса проснулась от дрожи земли. Она представила, как то существо из Вороньего камня нависает над ней с конечностями из крови и внутренностей и горящими огнём ненависти глазами. Девушка дёрнулась и потянулась за ножом.
Но ей показалось – это всего лишь тень от потрескивающего в очаге огня. Она шла от Вороньего гёта, который молча подкидывал туда дрова. Диса знала, что сейчас стоял холодный сумрак перед восходом солнца; она села, потёрла глаза, прогоняя сон, и оглядела мрачный Гаутхейм. Женщины и дети спали или пытались спать; мужчины с окровавленными повязками кашляли и стонали. Она услышала тихие всхлипы, исходящее от маленькой фигурки рядом с ней. Она узнала Брингерд, младшую из Дочерей Ворона. Девушка лежала, завернувшись в мех, её лицо было бледным и покрытым потом. Диса поняла, что девочке снится кошмар.
Вдруг та резко выпрямилась, широко раскрыв остекленевшие от ужаса глаза. Крик уже готов был сорваться с губ Брингерд, но Диса успела предупредить его.
– Всё хорошо, – прошептала Диса.
Брингерд ловила воздух ртом и сглотнула. Она посмотрела на Дису. Эта маленькая девочка увидела столько смертей. Её отец умер при возвращении к воротам; а её мать – за день до этого, пронзённая осколком дерева, как копьём. У Брингерд никого не осталось, никто её больше не защитит. Кроме Дисы.
– Всё хорошо, – повторила девушка, поглаживая густые, влажные от пота волосы девочки.
– Я… я не смогла убежать, – прошептала Брингерд. – Не смогла с-сбежать от этого. Та штука в воде… она всё отрывала от меня куски и ела их. Она хотела к-крови, – девочка подняла глаза и встретилась с обеспокоенным взглядом Дисы. – Мы тут умрём, так ведь?
– Не сегодня, – ответила Диса. – Ложись спать.
– Я вижу лишь огонь и смерть, – пробормотала девочка с тяжёлым взглядом. Диса поняла, что та говорит о своём сне. – Огонь и смерть.
Голос Брингерд затих. Вскоре она уснула – крепче, чем прежде.
– Ты здесь не умрёшь, – сказала Диса. Встав, она отправилась на поиски Гримнира. Он обнаружился развалившимся на троне Гаутхейма, из его рта доносился тихий храп. Колдовство прошлой ночи утомило его. Заставило уснуть. А сон, насколько она понимала, был врагом его народа. Это сидело в их крови. Девушка не стала его будить.
Я сделаю всё сама. 
Диса снова огляделась, выискивая знакомое лицо. Она наклонилась к мужчине у огня и задала вопрос. Он махнул в сторону выхода. Диса кивнула, встала, пересекла Гаутхейм и вышла.
Восход был совсем близко. За ночь с озера поднялся туман, придав руинам Храфнхауга нереальный вид – перламутровый и дымчатый. Она нашла человека, которого искала, под карнизом Гаутхейма. Старый Хюгге сидел один, накинув на худые плечи плащ сына. Он был похож на статую человека, вырезанную из священного ясеня: длиннобородый, узловатый; на его морщинистой коричневой коже было столько же шрамов, сколько татуировок. Единственным признаком жизни был столб дыма, поднимающийся из мундштука трубки. Диса почувствовала знакомый аромат трав – этот запах напоминал ей о доме. Её отец научился курить у старого Хюгге.
Старик взглянул на неё, его древние глаза были водянисто-голубыми.
Диса кивнула ему. Она не стала ходить вокруг да около.
– Я хочу отправить детей, женщин и серьёзно раненных в безопасное место. Ты можешь переправить их через Скервик и показать дорогу до дома Человека в плаще?
Старый Хюгге не ответил. Он продолжал смотреть на неё, а потом перевёл взгляд на пустой, туманный воздух за её плечом. Девушка задумалась, не совершает ли ошибку, может, смерть сына лишила его рассудка. Но наконец старый моряк кивнул.
Диса повторила жест.
– Через час они все будут готовы.
Она уже хотела повернуться, но замерла, когда рука старого Хюгге потянулась к ней. Его хватка была очень слабой, а кожа – жёсткой, как песок.
Сквозь дым из трубки он заговорил мягким от старости голосом:
– Твоя мать гордилась бы тобой, девочка.
Диса улыбнулась.
– Я знаю тебя всю свою жизнь, – сказала она, сжав его руку сильнее, – и ни разу не слышала, чтобы ты говорил.
– Мне нечего было сказать.
– До этих пор?
– До тех пор, когда тебе надо было что-то услышать, – ответил он. – Мой мальчик расскажет ей, когда увидит у дверей Сессрумнира, зала леди Фрейи, или на лугах Фолькванга. Он расскажет, какой ты стала. И она будет так гордиться.
Диса почувствовала, как её сердце сжимается от горя. Из её горла вырвалось рыдание. Девушка снова кивнула и вытерла глаза другой рукой.
– Я скучаю по ней.
– Мы скоро увидимся, – старый Хюгге последний раз сжал её руку и отпустил. Он снова ссутулился, его седая голова окуталась трубочным дымом, пока он вспоминал давно минувшее…

Гримнир проснулся от шума женщин и детей. Он приоткрыл здоровый глаз и уставился на людей у двери дома. Они упаковали все свои пожитки в свертки, сундуки их матерей и корзины отцов. Всё, что собрали с нижнего уровня и принесли сюда на хранение, теперь вынесли из дверей Гаутхейма в туманное утро.
– Куда, Имир вас побери, вы все собираетесь? – прохрипел Гримнир. Он выпрямился на сиденье ярла, расправил плечи и встал. – Я спросил, куда вы, свиньи, идёте?
Ему ответила Диса.
– Я отправляю их в безопасное место, – сказала она, подходя сбоку. Девушка несла рог с вином и поднос с жареной козлятиной. Он помотал головой и уставился на неё своим грозным взглядом. Она продолжила, не обратив на это внимания. – Детей, стариков, женщин, которые не сражаются, и раненых. Старый Хюгге объединит три лодки, чтобы переправить их через Скервик.
– И что там? – спросил Гримнир Дису, когда она передала ему вино. Он выпил его залпом и набросился на козлятину со звериным голодом. – Ещё вина, – пробормотал он с полным ртом мяса. – Я спросил, что там, за Скервиком?
– Твой дом, – ответила Диса. Она налила ему ещё вина из глиняного кувшина.
Ругательство почти что сорвалось с губ Гримнира. Он молча уставился на девушку, а через какое-то время просто пожал плечами.
– Да, – сказал он. – Там безопаснее. Это всё твой план?
На этот раз пожала плечами Диса. Она увидела, как Брингерд с трудом тащит припасы, которые собрала из кладовых Гаутхейма. Диса помогла девушке взвалить сумку на плечи, а затем наблюдала, как та, пошатываясь, вышла за дверь со своей ношей. Гримнир обгрыз последние кусочки мяса с козьей ноги. Наконец Диса сказала:
– Те, кто сражаются, хотят умереть, ну или смирились с этим. Несправедливо судить по нам других. Если кто-то хочет остаться – пускай, но зачем заставлять женщин и детей умирать вместе со своими отцами, сыновьями и братьями? Если мы сможем отвести их в безопасное место, тогда это наш долг.
Гримнир бросил голую кость в огонь и слизнул жир со своих лап.
– Ты удивляешь меня, птичка. – Он пристегнул к поясу своё оружие. – Ну ладно, отведём этих свиней в спокойное место.
Больше часа ушло на то, чтобы вывести женщин, детей, стариков и раненых через задние ворота на пристань, где их ждал старый Хюгге. В тумане можно было разглядеть слезливые прощания между жёнами и мужьями, матерями и сыновьями; отцы в последний раз обнимали своих дочерей, а сыновья с дрожащими губами пытались казаться храбрыми. Диса завидовала им. Если она умрет, кто будет её оплакивать?
Она отвернулась и увидела, как Беркано обнимает Лауфею. Сестры гётов Выдры почти не расставались с тех пор, как прибыли в Храфнхауг. Когда Диса сказала, что одной из сестёр надо отправиться с лодками, чтобы ухаживать за ранеными, она ожидала ожесточенного спора. Но Беркано – старше как минимум на десять лет – с бесконечным терпением взяла сестру за руки и приказала ей уйти.
– Я не могу оставить тебя одну, – сказала Лауфея, вытирая слёзы. Но Беркано была непреклонна.
– Я буду не одна, – ответила она. – Здесь моя семья – братья, дяди и сёстры Ворона. Человек в плаще приглядит за мной, прямо как последние три года. Но нашим матерям и дочерям нужна ты , Фея. Ты должна утешить их боль, прямо как когда-то – мою.
Беркано сдерживала слёзы. Она улыбнулась младшей сестре, которая, казалось, сжимается в комок от бесконечного горя. Беркано взяла её за плечи.
– Ну будет тебе. Мы гёты Выдры, сестра. Последние из нашего рода. Что нам говорила мама? Мы всегда помогаем нуждающимся соседям, потому что однажды этими соседями будем мы. Что ж, нашим соседям нужна помощь, Фея. Они были нужны нам три года назад. Теперь наш черёд.
Среди густого тумана Лауфея сдержала рыдания и отстранилась от сестры. Она распрямила плечи и кивнула; Диса увидела, как та достала что-то из-под туники и вручила Беркано. Лицо старшего гёта Выдры просияло. Это был скальп – каштановый скальп Орма Топора.
– На удачу, – сказала Лауфея, а затем повернулась и поднялась на первую лодку.
Беркано держала скальп, как некое жуткое домашнее животное, когда старый Хюгге отчалил. Он помахал Дисе. Мужчины, ослеплённые щепками или кипящей сосновой смолой, и их жёны гребли, а старый Хюгге держался за румпель. Как только он обхватил изношенную ель своими скрюченными руками, с него будто сошёл десяток лет. Он снова был молод. И когда лодки медленно исчезли в озерном тумане, Диса решила, что именно таким она хочет его запомнить.
Задумчивость Дисы прервал Гримнир, похлопав её по плечу и слегка подтолкнув назад по тропе.
– Идём, птичка.
Ульфрун встретила их на полпути к воротам.
– Вчера ты выдал хитрый трюк, – сказала она. – Какое ещё колдовство есть у тебя в запасе?
Гримнир хмыкнул с недовольным видом.
– Это была всего лишь удача. И та наверняка закончилась. Теперь мы сами по себе. Соберите оставшихся людей и всю еду. Можно устроить пир, пока эти псалмопевцы молятся и зализывают раны.
– Нужно напасть на них снова. На этот раз всем, – вмешалась Ульфрун. Она жаждала крови, особенно того норвежца, который убил Форне. – Убить их, пока они заняты молитвами.
– Времени не осталось, – ответил Гримнир, когда они подошли к воротам. – Вы же тоже почувствовали это прошлой ночью? Корни Мидгарда начали трещать. Может, сегодня. Может, завтра, но курган поднимется из объятий Венерна, – он кивнул в ту сторону, откуда они пришли, на воды Скервика.
Ульфрун проследила за его взглядом. На какой-то момент она показалась уставшей – старой женщиной на исходе своих сил под весом гейса.
– Значит, это последний день…
– Что это за шум? – спросила Диса. Нахмурившись, она склонила голову набок.
Ульфрун крикнула охраннику, идущему по парапету над задним входом:
– Эй, на воротах! Ты что-нибудь видишь?
– Туман ещё слишком густой, – ответил Вороний гёт.
– Похоже на… скрежет верёвок, – сказала Диса. Она слышала отголоски мужских голосов, кричащих в унисон, будто они тянули за вёсла корабля. – Имир! Этот белый ублюдок послал за своей флотилией?
Гримнир нахмурился.
– Это не корабли, птичка, – сказал он. – Заходи, – он повёл их в деревню через ворота. – Закрывай! Опускай заслон и созывай псов войны, Имир тебя побери!
– В чём дело? Что значит этот шум?
– А то, что отдохнуть нам не удастся, – хмыкнула Ульфрун.
– А ещё то, что ночью они не молились и не пели хреновы псалмы, – добавил Гримнир. – Они возводили мост. Или, скорее, подняли его. Побери Хель этот проклятый туман! Я сказал, бейте тревогу!
И когда низкое весеннее солнце взошло над восточным краем мира, крестоносцы начали наступление…

Пока крестоносцы проходили по опасно скрипящему мосту, им ничто не помешало. На мгновение Гримнир думал сам вывести берсерков , но потом передумал. Ульфрун не хотела отдавать костяк своего боевого отряда только для того, чтобы отбить берег ущелья.
– Пусть забирают, – сказала она. – Нам всё равно пришло время разобраться с этим сбродом.
Гримнир согласился. Вместо этого он приказал закрыть ворота и запереть их на засов. Диса и смешанный отряд из братьев-волков и Вороньих гётов будут защищать заднюю дверь.
– Они придут туда, птичка, – сказал ей Гримнир. – Будут мстить за того несчастного дана, которого ты там убила.
– Пусть идут, – рявкнула она.
Сам Гримнир, Ульфрун и её одетые в кожаные сбруи берсерки  будут защищать главные ворота. Два Бьорна, Хвит и Сварти, Сигрун и оставшиеся Дочери Ворона будут стоять на парапетах между воротами на тот случай, если крестоносцы захотят влезть на стены.
Гримнир не стал зачитывать речь, когда воины расходились по позициям. Он просто посмотрел каждому мужчине и женщине в глаза и прорычал:
– Убейте этих блудных псов до того, как они убьют вас, и, возможно, доживёте до захода солнца! Но если вам суждено умереть, тогда заберите с собой столько несчастных, сколько сможете! Вперёд!
Когда защитники разомкнули ряды и направились к своим постам, Диса жестом отозвала Гримнира в сторону.
– А как же пророчество?
– А что оно? – сузил он глаза.
– Когда поднимется курган… какая у меня роль?
– А мне-то почём знать?
Диса нахмурилась.
– Я День, что уступает Ночи…
Гримнир резко её оборвал.
– Кто знает, что значат эти висы, – сказал он. – Сомневаюсь, что этот одноглазый идиот, который первым зачитал их, понимал, о чём болтает! Меня волнует лишь змей в этом кургане и его хренова голова. Остальное? Бред сумасшедшего, только и всего.
– Так что мне делать?
На это Гримнир пожал плечами и зашагал прочь, но потом бросил через плечо:
– Оставайся в живых и отвлекай этих проклятых певцов, пока я не закончу.
К тому времени, как он добрался до главных ворот, туман достаточно рассеялся, чтобы раскрыть численность врага. Острый взгляд Гримнира выхватил данов, норвежцев и шведов, которых объединял чёрный крест, пришитый спереди к их плащам, или же в качестве боевых штандартов; они все пересекли мост, образовав сомкнутые ряды в ожидании приказа брать ворота.
Гримнир не видел среди них альбиноса, лорда Скары.
– Этот рыжеволосый ублюдок? – сказала Ульфрун, присоединяясь к Гримниру, когда он осматривал лица врагов. Гримнир нашёл человека, о котором она говорила, – высокого скандинава с заплетённой в косичку бородой, командующего войсками с боевым копьём, будто он подражал Всеотцу. – Это он убил Форне.
Гримнир сплюнул с парапета.
– Значит, это Торвальд.
– Да, – Ульфрун посмотрела направо. – Херрод…

Торвальд был в своей стихии. Война была у него в крови; сын вождя Тронделагов, ещё ребёнком он вступил в отряд викингов , которые выступали в качестве наёмников в войнах соседей. Он убил первого врага в десять лет, заслужил своё первое кольцо в тринадцать, а к двадцати Торвальд уже выиграл войны для дюжины королей от Дублина до Миклагарда. Этот свинарник? К полудню он возьмёт ворота, а всю деревню – к ночи.
– Гордость – это грех, – предупредил его отец Никулас, пока он хвастал силами, перечисляя свои бесконечные заслуги. – А гордость за убийства и грабёж – вдвойне. Будь осторожен, друг Торвальд.
Но Торвальд Рыжий не был осторожным. Он был отчаянным хвастуном, который мог подкрепить слова железными кулаками и гранитной челюстью. И если его враги обижались, им была уготована встреча с Хрендом, его гадюкой.
Сквозь шум Торвальд услышал своё имя. Кто-то прокричал это с вражеских стен.
Улыбка озарила его мрачное лицо, когда он узнал голос волчьей суки.
– Торвальд Рыжий!
Он вышел из рядов своих норвежцев и поднял Хренд высоко.
– Я здесь, сука Севера! – прорычал он, и вокруг него все засмеялись. – У нас есть неразрешённая клятва! Разве ты не поклялась своими языческими богами, что убьешь меня?
– Так и есть, – услышал он ответ Ульфрун.
Норвежец рассмеялся.
– Тогда выходи из-за своих стен! Я прямо зде…
Голова Торвальда Рыжего резко откинулась назад. Его тело напряглось, и на глазах у его людей вождь-гигант опрокинулся назад и всем телом рухнул на землю.
Из его глазницы торчала арбалетная стрела.

На вершине стены Ульфрун выпрямилась и отдала арбалет, Скадмад, Херроду. Краем глаза она заметила, как Гримнир пристально смотрит на неё; на другом конце поля внезапно зашумели норвежцы, стоявшие в тесном строю, – они жаждали мести.
Ульфрун пожала плечами.
– А что? Я не говорила, как  хочу убить его!
– Ну, зато они засуетились, – сказал Гримнир. – Сейчас пойдут.
А по ту сторону Шрама трясся и шумел одинокий мангонель, поднимая дымящийся горящий снаряд в яркое утреннее небо над головами атакующей шеренги крестоносцев…

Отец Никулас из Лунда не был боевым священником, в отличие от архиепископа Андерса Сунесена; он был полезнее в тылу, ухаживая за ранеными и вознося молитвы, чтобы укреплять людей, трудившихся в крови и пыли передовой. Он был стратегом, а не тактиком. Хоть он и не был трусом, но его и нельзя назвать храбрым воином. Вид раненых – раздробленные черепа, сломанные кости, израненные лица, разорванные и истекающие кровью тела – только подтвердил истину, о которой он давно догадывался: он мог сподвигнуть человека пойти на войну, но сам не хотел в ней участвовать.
Он вышел из шатра, где хирург спасал раненого, и вылил чашу крови на траву. Его сутана была мокрой от бесчисленных жидкостей, которые вытекали из тел, разорванных сталью и камнем. Сражение было жестоким; уже дошли слухи о бедняге Торвальде, убитом арбалетной стрелой ещё до того, как тот вступил в схватку с язычниками. Хорстен возглавил штурм главных ворот; Старкад, как понял священник, поджёг причалы и пытался взять задние ворота.
А мангонель слева от него отбивал медленный и ровный набат – последняя команда воодушевлённо тянула за верёвки. Камни дьявольским градом летели над частоколом, на каждом было нацарапано «За Петра». Никулас благословил камни и помолился, чтобы они собрали кровавую жатву из несчастных язычников.
– Тебе бы сменить одежду, священник, – сказал Конрад, выходя из шатра, где раненые ждали своей очереди. В кольчуге, приготовившись к битве, лорд Скары выглядел… отдохнувшим , подумал Никулас.
– Я полон сил, милорд, – ответил он. – Час близок.
Конрад кивнул в ту сторону, где другие священники ухаживали за ранеными.
– Твои братья сказали мне, что ты усмирил Торвальда и последовал моему плану.
– Это был хороший план, милорд, – ответил Никулас, пожав плечами. – И бедный Торвальд заплатил за свои грехи, в том числе невероятную гордыню. Хотя, боюсь, нам будет не хватать его умений, когда мы возьмём ворота. – Священник повернулся, чтобы осмотреть Конрада глазом лекаря. – Как вы себя чувствуете, милорд? То была самая тяжёлая лихорадка за время нашего знакомства.
– И последняя.
– Почему? – вздёрнул бровь Никулас.
Конрад положил руку на плечо священника, не обращая внимания на вонь крови и кишок, исходящую от его чёрной рясы.
– Они  ушли, священник. Там, где раньше в моём черепе кишело множество голосов, теперь я слышу лишь один – свой. Это всё дело рук скрелинга . Вчера он послал что-то ко мне. Что-то…
– Дьявола?
– Да, – ответил Конрад, нахмурив бледные брови. – И нет. Думаю, это было что-то из древности, из того времени, когда люди не знали света Христа. Оно что-то сделало со мной, Никулас. Что-то для себя, разумеется, но теперь… ветер стал лишь ветром, и – хорошо это или плохо – насекомые не приносят мне никаких секретов.
– Тогда молитесь Господу за неисповедимые пути Его.
Конрад ничего не ответил. Его брови нахмурились сильнее, когда он вспомнил кровь на стенах собора Святой Софии.
– Скрелинг  должен быть живым.
Никулас кивнул.
– Это безбожное существо будет наше к ночи, – сказал он. Конрад встал на колени.
– Тогда благослови меня, отец, ибо я согрешил – и я согрешу ещё тысячу раз до захода солнца. Я иду к воротам.
Хмурый священник нарисовал кровью на брови альбиноса крест.
– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti , – сказал Никулас. – Принеси меч святого Теодора и положи войне конец, сын мой.
– Если на то воля Господа, – ответил Конрад, встал и взял свой меч, – я это сделаю.
И земля задрожала, когда Призрачный волк Скары вышел на тропу войны.

К полудню в задних воротах появилась трещина. Это была мелочь, из-за непрекращающихся ударов самодельного тарана повело доски между железными подпорками. Снаружи крестоносцы с высоко поднятыми щитами защищали группу из четырёх человек, вооруженную сосновым стволом толщиной в человеческий рост. Из-за нехватки места они не могли пойти к воротам с разбега. Им оставалось только ползти вперёд, ударяя расколотым концом ствола о старые дубовые доски ворот.
У Дисы была горстка лучников и братьев-волков, вооруженных по большей части арбалетами. Они продолжали подавлять огонь, но крестоносцев это не останавливало. Другие швыряли камни с парапета, хотя с лучниками это было рискованной затеей.
Трижды крестоносцы подходили к воротам и таранили их до тех пор, пока люди не падали от изнеможения. Мужчины с топорами и молотками помогали, как могли. Закалённый дуб и толстое железо стойко держались; парни Дисы проламывали черепа и отправляли пронзённые тела обратно в тыл врага. Но к полудню трещина расширилась настолько, что встревожила даже самых решительных зщитников. Диса позвала Херрода, который принёс балку крыши разрушенного дома на первой террасе, дубовые доски и последние гвозди.
– Как держатся главные ворота? – спросила его Диса.
Херрод пожал плечами и махнул рукой.
– Не очень хорошо. У этих ублюдков предостаточно упорства.
Выругавшись, он показал на ворота. Диса повернулась. Крестоносец просунул руку по плечо в трещину. Девушка услышала псалмы, которые он пел, когда цеплялся за стойку ворот.
Диса бросилась на него. Её нож пробил острием мужское запястье, пригвоздив его к доскам. Мужчина корчился, завывая как собака, ужаленная осой. Скривив рот в мрачной усмешке, Диса вытащила франкский топор. Она рубила ублюдка по руке у плеча, с каждым ударом хрустели кости. Кровь брызнула ей на лицо и руки. Мимо умирающего, свисавшего из щели в двери на клочьях хряща и окровавленной кольчуге, просунулось копьё. Диса поймала его за древко и потянула вперёд. Она слышала, как мужчины кричали:
– Уйдите от ворот!
И она почувствовала запах сосновой смолы.
– Назад! – заорала она, едва успев схватить нож и отбежать до того, как через щель полилась кипящая смола. Она услышала крик с верха парапета:
– Этот! Убейте этого!
Скрипнули арбалеты, какой-то крестоносец застонал…
…и через мгновение сосновая смола зажглась от факела. Вязкая, липкая жидкость взорвалась, вперёд неслась волна пламени и жара. От горящих ворот валил чёрный дым. Вперёд бежали женщины с вёдрами грязи. Они могли потушить то, что видели, но внешняя сторона ворот продолжала гореть. Если пройдёт много времени, огонь проберётся сквозь твердые как камень дубовые доски и расплавит железные петли и засовы. Сначала падут ворота, потом стена, затем второй уровень и, наконец, сам Храфнхауг. Диса выругалась.
Сквозь суматоху она услышала, как кто-то зовет её по имени. Обернувшись, она увидела Беркано. Гёт Выдры была похожа на призрак, сотканный из крови.
– Диса!
– В чём дело? – рявкнула Диса. – Говори, Имир тебя подери! Я тут по уши в этих навозных псах блудниц!
Беркано схватила Дису за руку.
– Твоя бабушка. Тебе лучше подойти. Скорее!
Диса Дагрунсдоттир зарычала. Она повернулась к Херроду, и тот кивнул.
– Иди, я тут справлюсь, – сказал он. Выругавшись, Диса позволила Беркано её увести.
Они шли к третьему уровню, к Гаутхейму. Тяжелые бои у главных ворот принесли сотни жертв, а неоднократные попытки крестоносцев прорваться сквозь стены привели к тому, что многие из погибших были Вороньими сёстрами Дисы. Она увидела Тайру, старшую дочь старого Хюгге, убитую стрелой в грудь; Ката, с ещё свежей татуировкой Ворона, лежала рядом с Исгерд и Пертро. Все трое погибли от ударов копьями.
– Она мертва? – спросила Диса. Беркано повернулась к девушке с жалостью в тёмных глазах.
– Ещё нет.
Беркано повела её внутрь, где Сигрун лежала среди тех раненых, которые всё ещё цеплялись за жизнь. Диса сдержала проклятие. Окоченевшее от агонии тело Сигрун было покрыто отвратительным лоскутным одеялом ожогов. Обе ноги были вывернуты и сломаны, вероятно как и бёдра. Её правая рука, ведущая, представляла собой массу пропитанных кровью бинтов, а правая сторона лица выглядела так, словно с неё пытались срезать скальп. Диса видела кости её черепа, проглядывающие сквозь разорванную плоть.
– Что случилось?
– Эта машина ётунов, – ответила Беркано, и Диса поняла, что она говорила о мангонеле крестоносцев. – Она отшвырнула горящее полено, и Сигрун задело и сбило со стены. Она звала тебя.
Диса опустилась на колени.
– Сигрун? – прошептала она. – Б-бабушка?
Глаза Сигрун открылись. У неё было тяжёлое дыхание, со свистом вылетающее сквозь сжатые зубы. Она с трудом посмотрела в лицо Дисе. Левая рука Сигрун тянулась к девушке.
– Д-Диса?
– Я здесь.
– Прости… меня, – прошептала Сигрун.
Диса взяла её за руку.
– Всё в прошлом. Ауда говорила мне, что мир – это наковальня, а я – девственная сталь. «Твоя бабушка, – говорила она, – твоя бабушка – молот, посланный богами, чтобы придать тебе форму» И она была права. Меч куют сильной рукой.
Но Сигрун заметалась; она схватила воротник кольчуги Дисы и потащила на себя.
– Нет! П-прости… меня! Я… я тебе с-соврала!
– О чём? – нахмурилась Диса.
– Д-Дагрун. Она… она у-умерла не… у Скагеррака.
– Что? – Диса замерла. Она взяла руку Сигрун и сжала почти до хруста костей. – В каком смысле? А где она умерла?
– Здесь, – ответила Сигрун и закрыла глаза. – У… у л-лодок.
– Как?
Сигрун ответила тихим, скорбным голосом:
– От моей руки.
Три этих слова пронзили сердце Дисы так резко, будто её бабушка всадила копьё.
– Ты? – Не подумав, Диса усилила хватку. Она сломала кости левой руки Сигрун, но старуха уже ничего не чувствовала. – Ты убила мою мать? Свою дочь? Почему?
– Ч-чтобы защитить его .
По венам Дисы потекла злоба. Её пальцы сжали волосы старухи, и она потянула её голову с пола.
– Что значит «защитить его »? Зачем… зачем его нужно было защищать? От кого? От моей мамы?
– Она у-узнала о нём, – ответила Сигрун. Слабым и прерывающимся голосом она рассказала историю о том, как Колгрима предала древний договор с Гримниром и как Дагрун, стремясь прославиться, решила убить монстра, который охотился на Храфнхауг на протяжении многих поколений.
– Г-глупая девчонка! Она слушала… слишком много с-скальдов. Хотела у-убить монстра… последнего… п-последнего монстра.
– И вместо этого ты убила её. – В голосе Дисы появились опасные нотки. – Убила и придумала сказку, чтобы скрыть свое преступление. И теперь ты хочешь моего прощения?
Сигрун заморгала.
– Я… я з-защищала…
– Закрой свою пасть, – рявкнула Диса. Внезапно в её руке появился нож, выхваченный из-за пояса. Она использовала его у ворот; сбоку запеклась кровь, а лезвие было зазубренным и неровным.
– Где она? Где ты её похоронила, старая навозная карга?
Слезы текли по обожженным щекам Сигрун.
– Болото, – сказала она. – Его болото. Колгрима помогла мне…
Диса закричала; это был дикий звук, крик нечленораздельной ярости и безграничного горя. Она не стала раздумывать. Не пыталась быть логичной. Оскалив зубы в неприкрытой гримасе ненависти, она вонзила нож в цель. Он скользнул вверх по грудине Сигрун, добираясь до бьющегося сердца.
– Вот тебе мое прощение, нидинг ! – прорычала девушка.
Ярость придала Дисе новую силу. Не обращая внимания на мольбы Беркано о помощи, Диса поднялась с трупа. Она оставила нож в сердце Сигрун и ушла из Гаутхейма. Никто не осмелился встать у неё на пути или утешить, настолько свирепым был убийственный взгляд её тёмных глаз.
Снаружи близился закат. Вокруг Храфнхауга горели костры, пока она спускалась на разрушенный первый уровень. Она перешагивала через мёртвых мужчин и женщин, обходила груды обломков, которые когда-то были домами ее соседей.
Девушка увидела Гримнира, сидящего на корточках с подветренной стороны главных ворот. Как и задние, они подверглись сильным ударам. Тараны искорежили и сломали доски, но железная конструкция выдержала. Всё было тихо, но она слышала, как трижды проклятые крестоносцы готовятся к новой атаке.
И ей было плевать. Она не думала о том, что мир подошёл к концу, что её друзья и любимые умирали в хаосе крови и ужаса. Ей было всё равно, если прозвучит Гьяллархорн и огни Рагнарёка спустятся, чтобы поглотить землю. Важны были лишь ответы.
Гримнир увидел, как она приближалась. Его ноздри раздулись, а рука с чёрными ногтями сильнее сжала рукоять ножа.
– Птичка, – сказал он, сплёвывая на землю сгусток закопчённой мокроты.
– Ты знал? – закричала она. Все вокруг остановились. Ульфрун отвлеклась от перевязки руки Бродира; огромный берсерк  мягко её отстранил. – Ты знал? Ты знал, что она сделала? Ты знал, что случилось с Дагрун?
Гримнир никак не отреагировал на такую ярость. Он цокнул языком и ответил:
– Этой карге надо научиться держать сраный язык за зубами.
– Так ты знал? Лживый ублюдок!
Гримнир вскочил на ноги.
– Думаешь, это я виноват? Фо!  Иди разбирайся с Сигрун, мерзавка!
– Уже, – рявкнула Диса, наклоняясь вперёд. – И я вырезала её чёрное сердце своим ножом!
Гримнир покачнулся на пятках, на его окровавленном лице появилась сардоническая полуулыбка.
– Вот как! И что, хочешь и со мной такое проделать? Я тебе не старуха на смертном одре, птичка.
Кулаки Дисы сжались, но она не сделала ни малейшего движения, чтобы вытащить свой нож. Её ярость, казалось, утихла, сменившись осознанием предательства. В уголках её тёмных глаз появились слёзы.
– Почему ты мне не сказал? Ты знал, но ничего не сказал.
Гримнир медленно опустился на корточки. Его густая и чёрная кровь вытекала из дюжины ран.
– А что с этого мне? – ответил он. – А главное: что с этого тебе? Что бы ты сделала, птичка? Отправилась за старой каргой? Нар!  Ты бы оказалась вместе со своей матерью в болоте. Ты была хрупким железом, девочка. Совсем не такой сталью, как сегодня.
Диса села. Она чувствовала себя пустой, использованной. Ульфрун направилась к девушке, но Гримнир отмахнулся от неё. Вместо этого он полез в карман туники и достал полоску вяленого мяса. Он откусил кусок, а остальное передал Дисе. Девушка взяла мясо и стала машинально жевать.
– Я хвасталась мастерством матери, – сказала она, теперь уже тихим голосом. – Я гордилась ею. Тем, что она погибла, сражаясь с норвежцами. Она была Дагрун-воительницей, а я была её дочерью… Но кем она была? Кем она была на самом деле? Мой отец… он знал?
Гримнир пожал плечами.
– Кто она была? – шмыгнула носом Диса.
Но ей ответил Бьорн Хвит. Его голос был глубоким и уставшим.
– Она была  Дагрун-воительницей, девочка, – сказал он. – Я помню, как в твоём возрасте она сражалась с нами, чтобы отбить шведов у Рога. Они пытались переправиться через Хведрунг и забрать часть наших земель. И она пошла, хоть Сигрун ей и запретила. Она завоевала себе имя в том бою, клянусь Имиром! Сломала копьё шведского ярла краем своего щита, а потом его выпотрошила. Она первой ввязывалась в любую драку и последней из неё выходила. И ты совсем как она.
– Она была  в Скагерраке, – добавил Бьорн Сварти. – Клянусь, я видел её на левом фланге с Дочерьми Ворона. Помнишь? Они пробились к норвежцам, и она была в авангарде. Я думал, что там она и пала.
– Значит, она правда было девой щита, – сказала Диса.
– Может, Сигрун и врала тебе о смерти матери, дитя, – вставила Ульфрун, – но эти братья щита расскажут тебе правду о её жизни. Похоже, такой матерью стоит гордиться. Ты…
Гримнир резко поднял голову, раздув ноздри. Его здоровый глаз сузился до щёлки ненавидящего огня.
– Пришло время, – прорычал он.
И без всякого предупреждения Диса Дагрунсдоттир почувствовала, как земля внезапно поднялась, а потом исчезла у неё под ногами…

24

В детстве Диса слышала рассказы о Змее Мидгарда, ужасном Ёрмунганде, чей хвост обвивался вокруг корней мира; она даже чувствовала несколько толчков, его чешуйчатые мышцы напрягались, когда он двигался по бесконечному кругу под землёй, куда никогда не проникал солнечный свет. Но ничто не могло подготовить её к мощной, сокрушающей силе зверя, когда тот пытался вырваться из своей тюрьмы.
Изуродованные битвой врата Храфнхауга исчезли. Мир вращался и трясся, но девушка ясно видела, как земляные насыпи проседают и утекают, как вода; древнее дерево загремело и затрещало, когда прогнулся частокол. Лишившись опоры в земле, замшелые заросли развалились на части и расползлись, как детские кубики. Земля раскололась; она услышала оглушительный рёв, когда Бьорн Сварти ухватился за тяжёлую перекладину ворот, затем наступила тишина, когда на него рухнул деревянный парапет. Диса почувствовала, как рука Гримнира подняла её и понесла, пока тот карабкалсяв безопасное место.
Пусть всего на мгновение, но девушка увидела воды Скервика. Прямо за выступающим полуостровом, где возвышался Гаутхейм, озеро кипело и пенилось. Среди него из воды торчал холмик, покрытый грязью и сорняками, словно спина огромного левиафана. Он возвышался под навесом, который образовывал третий уровень, и, когда они встретились, это было похоже на топот гигантской ноги. Дису отбросило; она услышала крики и звуки расколовшейся скалы и обрушивающегося холма.
А потом Диса оказалась в небытии; пока не проснулась в дыму, в золе и в тепле потрескивающего пламени. Наступила ночь, но мириады костров, освещавших искореженную местность, разгоняли темноту своим зловещим сиянием. Она стряхнула пыль с глаз и проглотила комки грязи и мокроты, застрявшие в горле.
– Г-Гримнир? – позвала она глухим голосом. – Ульфрун?
Её рука нащупала древко сломанного копья; она держалась за него, как за перекладину, когда поднималась на ноги. Её тело превратилось в массу синяков, а одна нога онемела от какого-то непонятного удара. И всё же, казалось, ничего не было сломано.
– Гримнир?
Вокруг неё в развалинах лежали тела. Некоторые были трупами: бледные гёты с окровавленными конечностями вперемешку с бородатыми данами и темноглазыми шведами, их рваные плащи-нарамники украшал крест Пригвождённого Бога. Судя по всему, она находилась в центре того, что некогда было первым уровнем. Огромная груда щебня, сломанных досок и скальных глыб отмечала место, где когда-то стояли ворота; слева должны были быть кузница Кьяртана и хижина старой Колгримы. Впереди, в свете костра, возвышался холм, обозначавший то, что должно было быть вторым уровнем… и Камень Ворона уцелел, хоть и сильно накренился. Кроме этого, на обрезанном горизонте ничего не было видно.
– Есть кто? – снова позвала Диса. Сквозь клубящийся дым она разглядела движущиеся фигуры, бесцельно шаркающие по расколотым руинам деревни; она услышала голоса своего народа среди пожаров; плач, кашель, стон раненого мужчины и женский голос, взывающий к богам.
Но боги не слушали.
– Гримнир? Ульфрун? Ответьте! – Сзади, на склоне из щебня, который когда-то был воротами, теми самыми, за которые сражались и умирали люди, она услышала лязг сбруи. – Гримнир?
Она пошла на звук. Остановилась. Заглянув по ту сторону склона, она увидела золотое распятие на деревянном посохе. Диса отступила и встала в боевую стойку, когда Конрад Белый, прихрамывая, перебрался через груду щебня, где когда-то стояли ворота. Он был покрыт пылью, из раны на голове текла кровь; красные глаза альбиноса поймали отблеск огня и жутко сверкали.
– Диса Дагрунсдоттир, я полагаю, – сказал он. За ним последовала горстка его людей, в основном данов, а за ними – бородатый священник, несущий посох псалмопевец, его черная сутана была серой от пыли.
Конрад вонзил острие меча в щебень.
– Ты сдаёшься?
– А что тебе говорят драгоценные призраки, Колдун? – Губы Дисы изображали оскал скрелинга . – А, точно… ты их всех убил, правда?
Конрад устало улыбнулся.
– Значит, нет? Как пожелаешь. Хорстен! Именно она убила твоего ярла, бедного Краки. Подай мне её голову.
Дан в окровавленной кольчуге, с опалённым и порванным плащом отделился от группы людей, окружавших Конрада, и зашагал вниз по склону. Он держал топор с длинной рукоятью, его заостренное лезвие было покрыто запёкшейся кровью.
– Этот жирдяй был твоим ярлом, да? – спросила Диса и крепко схватила своё сломанное копьё. – Ты злишься, что его убила женщина? Хорстен , да? Но я не просто убила твоего тупого ярла, Хорстен . – Диса отошла назад и начала описывать круг. – Нар!  Я зарезала этот мешок с салом, как молочного поросёнка, Хорстен ! Забрала его кольчугу, – продолжала Диса. – И его меч с этими проклятыми писаниями! Но его тело? Ха! Его мы оставили гнить несколько часов, а потом скормили демону, которого наслали на твоего повелителя, этого белокожего ублюдка!
Лицо Хорстена побагровело от ярости. Взревев, как раненый лев, он прыгнул на Дису; его топор просвистел и полетел в пустоту, когда она отскочила в сторону, и ударился о сломанный пень каменно-твердого частокола. Прежде чем он успел прийти в себя, Диса ударила его высоко, в горло, вонзив широкое лезвие копья со всей ненавистью и яростью. Хорстен издал булькающий крик, падая на щебень; Диса повалила его на землю. Она рубила его по шее снова и снова, пока голова дана не отлетела. Она наклонилась. Её пальцы запутались в бороде мертвеца.
Выпрямившись, она бросила отрубленную голову к ногам Конрада.
– Я Дочь Ворона, – громко сказала она. – Носительница руны Дагаз , несущая День, избранная норнами. Я жрица Человека в плаще, бессмертного вестника Спутанного Бога. Моей матерью была Дагрун-воительница, скьяльдмер , дева щита Храфнхауга на земле Вороньих гётов, и это мой дом!
– О, птичка, – сказал лорд Скары, поднимая взгляд от изуродованной головы Хорстена. – Не надо было этого делать. Теперь у меня нет выбора. Убить её!
И внезапно, когда шесть оставшихся данов наступили на девушку, земля у ворот раскрылась. Дисе показалось, что это огромный медведь – кровожадный и жаждущий крови, – когда рука-лопата Бродира опустила Конрада на колени.
– Один! – взревел берсерк .

Из всех событий своей долгой жизни Гримнир с кристальной ясностью вспомнил одно – разрушение стен Бадона на реке Эйвон в стране англичан около двухсот лет назад. Лорд того несчастного места украл его маленькую певицу псалмов Этайн; чтобы вернуть её, Гримнир заставил древнего Пастуха Холмов, последнего из древней расы ландветтиров , потрясти кости Имира. Хоть он и не мог вспомнить имя лорда Бадона, он всё ещё до мельчайших деталей видел падение его башен и ворот, огненный шторм, вызванный облаками каменной пыли, реками обжигающей воды и удушающими клубами серы; то было массовое уничтожение, более жестокое и бессмысленное, чем любые его предыдущие поступки. И всё это было его планом.
Но каким бы жестоким и благоговейным ни было то зрелище, по сравнению с этим оно было словно звон бисера в жестяном ведре. Это уже не дух земли, сотрясающий кости Имира, чтобы вызвать дрожь в земле; нет, на этот раз рука бога схватила хвост Змея Мидгарда, хитрого Ёрмунганда, и встряхнула его с такой яростью, что кожа мира лопнула и отслоилась. Гримнир видел, как Гаутхейм исчез, как земля рассыпалась под его ногами. Резные балки, черные, древние и почти такие же твёрдые, как камень, раскололись, как стопка сухих веток. Гримнир услышал крики изнутри, когда стены дома развалились на части; дальше шли фундамент и камни очага, упавшие с края полуострова в бурлящие воды Скервика.
Когда грохот стих и земля снова застыла, Гримнир увидел новый горизонт за пределами того места, где стоял Гаутхейм, – сквозь прыгающее пламя, окутанное дымом и пылью, он увидел косу земли, на которой более семисот лет не было ни солнца, ни луны: мыс, когда-то называвшийся Аранесом. Теперь он разрушен течениями и приливами – остров-курган, где останки Радболга Кьялландисона смешались с костями проклятого дракона, Злостного Врага.
Место мести…
Гримнир не остановился, чтобы поискать среди обломков Дису или Ульфрун. Проклятая гейсом старая карга сама найдёт дорогу. В этом он не сомневался. Он не предложил помощи десяткам раненых Вороньих гётов, которых встретил по пути, хотя они умоляли его с окровавленными и сломанными руками. У него не было времени. Сначала ему нужно добраться до кургана, осмотреть окрестности и понять, что последует за этим.
Он вскарабкался на осыпающийся край склона и глянул вниз. Оттуда можно было разглядеть окончательную судьбу Гаутхейма – как и тех, кто укрылся под его карнизом. Обломки дома и третьего уровня деревни образовали сухопутный мост, ведущий к острову-кургану. Гримнир шмыгнул носом и вытер его тыльной стороной ладони, глядя на поле разрушений.
Крутой склон был усеян обломками: камнем из фундамента, расколотыми бревнами, досками и щитами, а также телами – целыми и кусками, жестоко разорванными от падения дома. Потом он вспомнил, что в Гаутхейме лежали раненые. Гримнир осторожно пробирался вниз. Он остановился только один раз, когда его взгляд зацепился за клок волос, застрявший в груде щебня. Гримнир узнал его; это был скальп, который он отдал той глупенькой женщине, Беркано, – скальп Орма Топора. Но её самой не было видно. Гримнир подобрал скальп из руин, засунул его за пояс и осторожно спустился вниз, преодолев последние несколько опасных футов до острова.
То место ужасно воняло. Гримнир сморщил нос и сплюнул от запаха разложения, поднимавшегося от покрытых илом камней, сочетания гниющей рыбы, растительности и старого разложения. Поверхность острова была усеяна почерневшими от плесени пнями деревьев, а среди камней и луж с мутной водой виднелись обломки с поверхности – черепки керамики и ржавые железные обручи от разбитых бочек, корабельный киль, обвитый прилипшими листьями; кость, торчащая из грязи, слишком длинная, чтобы принадлежать человеку.
Гримнир шел медленно, земля под ногами была такой же опасной, как при спуске с руин Храфнхауга. Когда он приблизился к центру острова, то навострил уши; впереди он услышал глухой плеск воды, будто она капала с крыши пещеры.
Звук исходил из трещины, расколовшей скалу. Она была узкой, едва шире размаха плеч Гримнира, но то, что она вела к сердцу кургана, не вызывало сомнений. Воздух, доносившийся изнутри, был настолько зловонным, что заставил поморщиться даже жившего среди болот скрелинга . Пару мгновений он постоял на краю расщелины, сжимая и разжимая кулаки с чёрными ногтями. Он даже снова представил себя щенком – прячущимся в деревьях у фьордов, пока ползущий ужас, Нидхёгг, Злостный Враг, извивался по склонам Оркхауга.
Гримнир зарычал и сплюнул. Нар! Я больше не щенок! 
Его здоровый глаз горел в окутанном дымом мраке ночи, и последний сын Балегира вошёл в расщелину и боком спустился в темноту. В конце узкой расщелины не было лабиринта; не было золотого ложа с сокровищами, только пещерообразная камера, дальний вход в которую всё ещё находился под водой, – зловещее чёрное озеро, отражавшее болезненное сине-зелёное свечение, озарявшее всё вокруг. Сияние исходило от пятен плесени и грибков, прилипших к скалистым стенам. В этом слабом свете Гримнир увидел гигантскую груду костей – бедренные и черепа, грудные клетки и позвоночники. Казалось, некоторые из них были животными, но и человеческих виднелось немало. И на этом жутком ковре покоились останки гигантского змея, скелет без плоти в шкуре из пронизанной костями бронированной чешуи. Ему вспомнились собственные слова, сказанные над тлеющим костром: «То был монстр, наполовину змей, наполовину ящер. Он был длиннее волчьего корабля – длиннее даже скандинавских драконьих кораблей – и передвигался на двух когтистых лапах. Сверху и снизу его покрывала костяная чешуя, на брюхе бледная, как человеческая плоть, а вдоль спины – темнеющая до цвета мха и озерной грязи. Эта чудовищная голова… »
Этот череп с широко посаженными глазами, тяжелыми челюстями и клыками длиной с предплечье Гримнира был пронзён мечом сквозь толстую бровь. То было оружие с длинной рукоятью, навершием в форме желудя и простой крестовиной, его чёрное железное лезвие не тронуло время. Гримнир всё ещё видел руны рока, выгравированные на доле.
– Сарклунг, – прошипел Гримнир. Чтобы добраться до него, ему придётся карабкаться по груде костей; но вместо этого он опустился на колени. Там, на краю жуткого кургана дракона, лежал скелет, непохожий на другие. Скелет каунара , облаченный в лохмотья проржавевшей кольчуги с золотыми звеньями, всё ещё поблескивающими среди иссиня-черной зелени. Его грудная клетка была раздроблена; длинные борозды рассекали кости, а одна рука была укорочена, как будто дракон прокусил её насквозь.
Ноздри Гримнира раздулись; через мгновение он услышал грохот камней, когда кто-то сдвинул их ногой. Его рука опустилась на рукоять ножа. Тишину прорезал знакомый голос.
– Милосердные боги, – сказала Ульфрун, и её слова отозвались эхом. Она держала топор на сгибе руки. – Здесь он и умер. Мой родственник, Сигфрод, это…
– Фо!  – рявкнул Гримнир. – Если ты в это веришь, то ты просто идиотка, мать-волчица. Здесь никогда не было человека по имени Сигфрод. Та сволочь, что забрала твою руку и наложила на тебя проклятый гейс, соврала.
– Конечно, – ответила Ульфрун, её глаза опасно блеснули. – Ведь все врут, кроме тебя, верно? Отойди, скрелинг ! Этот меч мой! Мне нужно закончить предначертанное! Спор между древностью и новым! Пророчество…
– Ой, какие мы важные! Что значат споры и пророчества для такого никчёмного отродья, как ты? – сказал Гримнир. Он поднялся с корточек; в руках он держал череп Радболга Кьялландисона. – Думаешь, что всё знаешь? Тогда скажи мне: кто твой драгоценный Серый Странник? Назови его!
– Он Бог-Ворон; Бог повешенных; повелитель щита и сородич асов; Всеотец! Он Один!
Гримнир рассмеялся и покачал головой.
– Ошибаешься, идиотка! Может, он и носил лохмотья и шляпу так называемого Серого Странника, но это был не он. Одноглазый ублюдок, повелитель Асгарда, к этому непричастен, хотя я готов поспорить на свою жизнь, что он это одобряет. Причём всей душой!
– Может, это ты лжёшь, – сказала Ульфрун. – Ты сам хотел забрать меч, так ведь, двуличная свинья?
– Конечно хотел! Он принадлежит мне! Но почему я тогда просто не забрал его, если пришёл за этим? – ответил Гримнир. – Нар , безголовая ты идиотка! Что будет с тобой, если моя  рука освободит Сарклунг? Думаешь, гейс просто позволит тебе жить дальше, поглощая смерть за смертью? Или тот, кто сотворил это с тобой, просто разом обрушит на тебя все эти смерти? Ну что, давай узнаем?
Он потянулся за рукоять Сарклунга…
– Не надо, – сказала женщина, облизывая губы. Её взгляд метнулся от длинной рукояти с навершием из желудя к мрачному лицу Гримнира. – Допустим, ты говоришь правду. Допустим, всё это сделал не Серый Странник… тогда кто? И зачем?
– Моя старуха, Халла, разгадала это, когда её поймало солнце, – ответил Гримнир. Он вытащил из нагрудного кармана кольчуги маленький мешочек, расшнуровал его и вытряхнул содержимое на ладонь. Среди клятвенных колец и амулетов лежали четыре каштана. Ульфрун присмотрелась внимательнее. На каждом была нацарапана руна: Ансуз, Исаз  и два Наудиза. А-И-Н-Н . Он расставил их в правильном порядке большим пальцем с чёрным ногтем: Н-А-И-Н .
– Наинн. – Гримнир сплюнул и раздавил четыре каштана крепкой как тиски хваткой.
– Наинн? – покосилась на него Ульфрун. – Кто такой Наинн?
– Бородатый лорд, который высек Сарклунг. Выковал из сердца упавшей звезды в качестве дара дочери его кузена, Кьялланди, – Гримнир взглянул на рукоять, торчащую из черепа змея. – Это хорошая работа, и Кьялланди позарился на меч. Но его старшая дочь, Скрикья – та, что произвела меня на свет, – уже поклялась служить другому, самому сыну короля Нидавеллира. А этот идиот, Наинн, обиделся.
Да, тогда Спутанный Бог ещё не пришёл к моему народу и не раздал блюда с кровавым мясом девяти домам, которые выбрал в качестве своей прислуги, в том числе и дом Кьялланди. Но то была не козлятина и не говядина. Нар!  Кровавый пир, который устроил Отец Локи, был отвратительным последом Ангрбоды, что родила могучего Фенрира, змея Ёрмунганда и безмолвную Хель. Те, кто были на этом пиршестве, изменились навеки.
Кольчуга зазвенела, когда Гримнир ударил себя в грудь.
– Они стали каунарами . И прежде чем эти бородачи изгнали мой народ из Нидавеллира, Кьялланди убил Наинна и отнял у него Сарклунг, – голос Гримнира понизился почти до шёпота и стал распевным, когда он рассказывал историю клинка. – Он орудовал им против асов на полях Ётунхейма, когда владыки Асгарда пришли забрать детей Локи с Ангрбодой, чтобы предстать перед судом этого проклятого ворона, Одина. И когда Всеотец провозгласил нашу погибель, Сарклунг отправился на бедре Кьялланди по Дороге Пепла в Мидгард. Он убил им Храуднира на склонах Оркхауга, его острие попало в глаз Балегира, прежде чем Кьялланди потерпел поражение. Он убил им проклятых римлян в Атласских горах. И когда он пал в битве, его сын Гиф вернул Сарклунг Скрикье, своей сестре, жене Балегира и королеве каунаров . Она нанесла этому несчастному змею тяжелую рану, но потом погибла. – Гримнир поднял череп своего сородича. – И Радболг вонзил меч в череп зверя и умер за это.
Ульфрун медленно закивала, запоминая длинную историю клинка. Наконец она сказала:
– Если всё это Наинн, то как? Это точно был не драуг , не ходячий труп, движимый ненавистью и местью.
Гримнир уставился на череп в своей ладони, погладил его по лбу в молчаливом благословении, а затем с некоторой долей почтения положил обратно. Когда он выпрямился, черты его лица потемнели от гнева.
– У Наинна было три сына. Двое умерли на Зеландии в 999 году. Последний, двергская  крыса по имени Нали, открыл мне Дорогу Пепла, когда я искал полудана Бьярки. Он нарушил обещание, и мы подрались. Я думал, что этот ублюдок мёртв… но это был он, клянусь. Он и наложил на тебя гейс.
Ульфрун покачала головой.
– Зачем? Я не имею никакого отношения к этой вражде. Зачем гному искать меня?
– Он выбрал тебя, чтобы вернуть меч своего отца, – сказал Гримнир, пожимая плечами. – Наверное, надеялся, что вместе с этим ты оторвёшь мою проклятую голову. Убил Халлу, когда понял, что она расскажет мне о нём. И с тех пор эта свинья играет на нас, как на лютне.
– А если я возьму меч?
– Гейс исчезнет.
– Я не хочу, чтобы этот ублюдок победил, – прорычала Ульфрун.
– Тогда вынь меч и отдай мне, – сказал Гримнир, смотря на череп Радболга. – Он мне нужен. Вынимай, – прошипел Гримнир. – Разбей гейс.
Ульфрун уставилась на череп дракона, из которого торчал меч. Кивнув, она взобралась на груду костей. Вокруг неё сыпались бедренные кости и рёбра, а от голеней отскакивали черепа. Она изо всех сил тянула здоровую руку, пока пальцы не коснулись рукояти Сарклунга. Ульфрун Железная Рука уставилась в зубастую пасть дракона, его толстые зубы поблескивали в голубоватом свечении. На её лбу выступил пот, а взгляд переместился на Гримнира.
– Если я умру, убей его этим, – сказала она.
И с глубоким вздохом она крепко ухватилась за рукоять и вытащила выкованный гномами клинок из черепа Злостного Врага.
Ничего не произошло.
Гримнир выдохнул, сам не осознавая, что затаил дыхание. Он не заметил никаких изменений в женщине, когда та соскользнула с костей и встала рядом с ним – она не постарела и не закричала, когда гейс обрушил на неё двадцать девять смертей. Она просто подняла меч, изучая лезвие с выгравированными рунами, все ещё алмазно-острое и без ржавчины. На какое-то время – долгое время – она задумалась о своем будущем, взвесила все варианты. Она перевела взгляд с клинка на Гримнира и обратно. И затем медленно протянула ему рукоять.
Гримнир не терял времени. Он сразу же взял Сарклунг, держа его с пафосным почтением. Это его связь с прошлым – меч, который он видел столетия назад на бедре своего сурового и целеустремленного родственника Радболга.
– Что ты будешь делать?
Гримнир искоса взглянул на кости Злостного Врага.
– Завершу начатое, – сказал он. – А ты?
– Если она жива, я заберу девочку, Дису. Хочу показать ей, что помимо этих смертей есть другой мир.
Гримнир кивнул, почти не слушая. Его взгляд не покидал лезвие меча.
– Если она согласится, забирай.
И так, не сказав больше ни слова и даже не оглянувшись, Ульфрун Железная Рука повернулась и ушла от кургана. Гримнир ждал, слушая, как она дошла до расщелины и вышла в ночь. Когда её шаги стихли, Гримнир повернулся к покрытому шкурой скелету змея. Он шлёпнул плоской стороной лезвия по ладони левой руки.
– Вот тебе и жалкое пророчество, да? Посмотрим, что сделает одноглазый ворон, когда его питомец появится без головы!
Гримнир пинком отбросил в сторону груду упавших костей и уже хотел вскарабкаться наверх, чтобы оседлать хребет змея, когда его остановил резкий смех. Он оглянулся через плечо, его здоровый глаз горел. Гримнир заметил движение фигуры в тени. В просторном плаще и широкополой шляпе, с изогнутым посохом. Единственный глаз ответил на ненависть ненавистью.
– Гримнир, сын Балегира, – сказала фигура голосом, похожим на скрежет камня по железу. – Мой жалкий кузен. У нас есть нерешенное дельце, нидинг . Ты должен мне псалмопевца.
– Нали, сын Наинна, – рассмеялся Гримнир, поворачиваясь лицом к фигуре. – Вижу, твой господин отдаёт тебе его обноски! Я бы удивился, если бы не знал, что под этим нарядом ты всё такой же бледный недоносок, каким я оставил тебя умирать на Дороге Пепла. Фо!  И ты прав насчёт проблемки! Ты должен мне смерть!
– Ты про свою троллиху? – рассмеялся Нали. – Как трогательно, что ты заботишься о такой, как она. Но ты всегда любил подбирать бродяг. Кстати: когда я разделаюсь с тобой, отнесу твою птичку моему хозяину. Ему такие нравятся… те, кто ломаются, но не гнутся.
– Вот как! Ты ещё можешь драться?
Нали снял шляпу. Правого глаза не было, его принесли в жертву Всеотцу; левый горел ярко, как кузнечный горн; хоть сам мужчина был бледен и зарос чёрной бородой, в его сжатой челюсти чувствовалась вновь обретённая сила. Он откинул плащ, обнажив сильные прямые конечности под кольчугой из плотной ткани. Нали постучал посохом по влажному камню, и скрывающие его чары спали, обнажив правду – то было копьё. Его древко из ясеня возвышалось над макушкой Нали на вытянутую руку, а последняя четверть оружия представляла собой широкий клинок с выступами, выкованный из черного железа и с выгравированными рунами рока.
– Жалкий скрелинг , – прорычал Нали, опускаясь в боевую стойку, – ты даже не представляешь!

Диса смотрела, как великан Бродир проревел имя Всеотца, призывая владыку Асгарда в свидетели. В ответ на это в глубине души берсерка  что-то раскрылось – дверь в мир страданий и крови. И через неё шагнуло существо из кошмара. Оно было похоже  на Бродира – доброго, нежного Бродира, – но Диса не видела человеческого в глазах этого хищного зверя. Это было создание из холодных склепов и пропитанных кровью полей, монстр, не знающий пощады.
Растопыренные пальцы схватили ближайшего дана за голову. И хотя на мужчине был открытый шлем, одно движение этой громадной руки легко сокрушило железо и кость. Бродир швырнул мертвеца, как куклу, сбив второго дана с ног. Тот поднял щит и ударил Бродира по ногам зазубренным мечом. Не обращая внимания на зияющую рану, открывшуюся в мышце икры, Бродир высоко поднял раненую ногу и опустил пятку на макушку упавшего. Кости лопнули, а позвонки хрустнули, когда вес берсерка  вдавил череп дана в грудь.
– ОДИН!
Но Диса не стояла без дела. Когда четверо данов переключили свое внимание на защиту своего лорда, который дважды безуспешно пытался подняться на ноги, Диса побежала к ним, её обнаженный топор был подобен лезвию хирурга в тесных стенах руин. Она разрезала сухожилия одного дана и вспорола ему горло, когда он упал; второго она толкнула в спину. Он рухнул под ноги Бродиру, крича, когда берсерк  схватил его голову одной рукой, а кулак с клинком – другой. Мышцы великана дергало от ненависти; крики парня превратились в пронзительные вопли, когда Бродир оторвал ему руку.
Третий дан отступил к Дисе, его лицо было белым, как простыня, и забрызгано кровью. С диким взглядом он врезал ей локтем в лицо, повернулся, чтобы прикончить, и умер, когда массивный кулак Бродира ударил его в центр спины, вонзив осколки грудной клетки в сердце и лёгкие.
Оставшийся дан развернулся и побежал, блея, как овца, спасающаяся от волка. Впопыхах он споткнулся о руины ворот и пропал из виду.
Остались лишь Конрад со священником. Бродир повернулся к ним, сжимая челюсти, слюна стекала по его бороде. Пока лорд Скары пытался схватиться за рукоять меча, бородатый священник преградил путь берсерку . Он поднял свой посох с крестом, и слова, слетевшие с его губ, несли в себе силу Белого Христа.
– Крест святой да будет мне свет, –  взревел священник. – Змий же мне князь да не будет! 
И Бродир – гигантский Бродир – отступил. Диса смотрела, как огромный северянин пошатнулся и вздрогнул, будто каждое слово молитвы священника плевалось ядом.
– Изыди, сатана! Изыди!  – Священник сунул посох в лицо Бродиру. – Возвратись воспять, сатана! 
Берсерк  дрогнул. И Диса, рыча от злости, незаметно зашла за дрожащее тело гиганта. Слова, слетевшие с губ бородатого священника, заставили её глаза увлажниться, а кожу загореться. И все же она не остановилась. Её вела ярость, защищала от худшего из пагубного влияния Пригвождённого Бога. И в ответ Диса Дагрунсдоттир вонзила лезвие своего ножа в грудь священника в чёрной сутане… и повернула.
– Это за Флоки, ты, сукин сын, целующийся с крестом!
Казалось, будто кто-то задул свечу.
– С-святые, спасите меня! Мой… л-лорд… – Никулас отшатнулся, выронив посох, чтобы схватиться за зияющую рану под грудиной, будто пальцами и волей он мог остановить потоки крови, хлынувшие через его руки. Он споткнулся и упал на колени. – Л-лорд?
Диса потянулась за посохом с крестом…
– Нет! – заревел Конрад. Лорд Скары вскочил на ноги с мечом в руке. Его удар отбросил Дису назад. Девушка отпрыгнула от крестоносца и присела на корточки, держа наготове окровавленный нож.
– Бродир! – предупреждающе крикнула она. Берсерк  потряс головой, прочищая разум, и Диса увидела, что огонь в его глазах угас. Они снова стали добрыми и нежными, как она помнила. Что бы ни вызвало его ярость, оно исчезло – или же изгнано заклинанием священника. – Бродир, берегись!
Выражение глубокой печали промелькнуло на лице гигантского северянина, когда ярд блестящей стали впился в толстые мышцы его шеи. Он споткнулся, схватившись за страшную рану, и повернулся лицом к своему убийце. Одна рука с крючковатыми пальцами потянулась к Конраду – последний акт неповиновения, – но крестоносец отскочил в сторону и снова ударил Бродира, а затем третий раз и четвёртый. Он бил, пока берсерк  не упал, в огромном теле не осталось ничего, кроме крови и сожалений.
И тогда Конрад Колдун пошёл на Дису со столь же свирепым и сосредоточенным лицом, что и у Гримнира.
Диса встретилась с ним клинком к клинку.
Сталь скользила и скрежетала. Пара сражалась в тишине, их ареной были окутанные дымом руины врат Храфнхауга. Среди обломков сотен разбитых жизней затухали пожары, горящие воспоминания о мёртвых давали яркий свет живым. Конрад зашипел и нанёс удар. Слюна слетела с потрескавшихся губ, когда он наклонился и попытался опустить девушку на колени. Но Диса не позволила ублюдку одержать верх благодаря тяжёлому весу или длинным рукам. Она была хитра и сражалась как скрелинг .
Девушка использовала каждый трюк, каждую хитрость, которой научил её Гримнир, против лорда Скары. Она использовала плюсы своего небольшого тела, танцевала вокруг тяжелого клинка и пыталась нанести удар пониже. Конрад же обращался со своим мечом как с молотом, а с рукой Дисы как с наковальней, – но готовый превратить его в любой момент в скальпель.
Но, несмотря на размах их дуэли, её завершила простая ошибка. Диса низко опустилась, сделала ложный выпад влево и нанесла удар справа. Она отбросила мужчину назад с помощью удара, который заскрежетал по краю его кольчуги – это мягкое металлическое шипение было более зловещим, чем любая громкая угроза язычников. Диса рассмеялась. Она отскочила назад…
…и споткнулась о вытянутую руку мёртвого Бродира.
Девушка выругалась, замахала руками и снова выругалась, когда ответный удар Конрада расколол кольчугу, защищавшую её плечо. Диса почувствовала горячую кровь и внезапный, скручивающий живот страх. Боль ударила по ней, как молот. Она отшатнулась, её раненая рука стала бесполезной.
Конрад не дал ей передышки. С горящими глазами он повалил её на колени. Каблук его сапога отбросил её нож, лезвие выскользнуло из её рук и зазвенело на камнях. В его красноватых глазах сверкнула смерть, когда он занёс меч для последнего удара.
И тут лорд Скары внезапно пошатнулся и ахнул, когда брошенный камень попал ему прямо в грудь.
Диса бросилась за своим клинком, дико озираясь в поисках своего спасителя. Она ожидала увидеть раздражённое лицо Гримнира, но вместо этого в дыме появилась Ульфрун с топором в руках и огненной яростью в бледных глазах. Когда она заговорила, её голос был голосом самой могилы:

Волк сразится с Волчицей в тени Ворона. 

Конрад застыл, уставившись на неё. Затем он плавно нагнулся и поднял упавший щит.
– Да будет так, – зарычал он, выпрямившись.

В глубине кургана не было свидетелей дуэли, развернувшейся между каунаром  и двергом , не считая незрячих глаз давно умерших. В этом жутком голубом сиянии смертоносное копьё Нали металось и пело, его песня была о крови и мести; в руках Гримнира с чёрными ногтями ожил Сарклунг, гибкий и быстрый, железо узнало своего повелителя. Дыхание со свистом вырывалось сквозь стиснутые зубы; железо скрипело и звенело.
Гримнир покачивался как пьяный, уклоняясь от ударов и уворачиваясь от тяжёлого наконечника копья; Нали отступил. Его преимущество было в длине копья, и он старался держать Гримнира на расстоянии. Но сама местность играла с ним злую шутку. Шаг за шагом Гримнир оттеснял его назад, пока каблуки Нали не выбили лавину костей из останков змея.
Гном выругался и посмотрел вниз, чтобы увидеть, где стоит.
Гримнир воспользовался этим. Зарычав, он схватил древко копья за выступающий наконечник, потянул вперед и перерубил. Дерево раскололось под острым лезвием Сарклунга, оставив двергу  почти бесполезную дубинку. На мгновение Нали задумался, что делать со своим укороченным копьём.
Гримнир принял это решение за него.
Сарклунг нанёс низкий и быстрый удар; его острый край впился в кольчугу Нали над бедром. Стальные кольца щелкнули и рассыпались. Лезвие разрезало ткань, кожу, плоть и кости. Чёрная вонючая кровь дверга  полилась на кулак Гримнира. Проворчав, Гримнир отвёл клинок назад, едва не выпотрошив несчастного гнома.
– Ну и кто теперь нидинг , скотина?
Нали опустился на кости под черепом змея. Холмик задвигался, пока не стал похож на страшную голову Злостного Врага, озабоченно склонившуюся над окровавленным телом Нали. Дверг  не кричал и не ругался; с его губ не слетело ни угроз, ни проклятий. Напротив, он улыбнулся Гримниру, его глаз продолжать ярко гореть.
– Я был у-уверен, – сказал он спустя мгновение. – Уверен, что ты у-убьёшь эту сучку. Так б-было бы проще. Но… и так с-сойдёт.
– Что ты там бормочешь?
Нали сплюнул чёрную кровь.
– Ты г-глупец, сын Балегира, но полезный глупец. – Он опустил щёку на висок змея, силы покидали его. – Дело б-было… не в мече.
На этом Нали, сын Наинна, умер.
Гримнир уставился на труп гнома. В смерти от тела что-то отрывается, что-то мрачное и холодное, пахнущее морозами Асгарда. Хамингья Всеотца, его удача . Труп Нали принял свой первоначальный вид: скрюченная тень того, кем он был под покровом Всеотца, горбатый и грязный. Однако Гримнир не кричал и не праздновал победу. Вместо этого он ломал голову над предсмертными словами гнома. В этом не было смысла, и у Гримнира было неприятное чувство, что он чего-то не понял, чего-то очень важного. Тем не менее он отбросил сомнения и приготовился нанести последний удар – тот, что снесёт голову Злостного Врага.
– Он сказал: «И так сойдёт », – пробормотал Гримнир. – Что?..
И внезапно его поразила правда. То была не дуэль. А жертва. Нали хотел, чтобы он убил Ульфрун. Но и так сойдёт! 
– Кровь Имира!
Но когда Гримнир прыгнул вперёд, намереваясь ударить в место соединения черепа и шеи дракона, в глубине левой глазницы змея вспыхнул дикий зелёный свет. Кошмарная голова, покрытая рыхлым покровом костяной чешуи, метнулась в сторону, ударив Гримнира в плечо. От удара он отлетел; Сарклунг выскользнул из его рук.
И Злостный Враг, великий Нидхёгг, змей Рагнарёка, воспрянул от векового сна, а скала вокруг них затряслась и задрожала…

25

В грязном рыжеватом свете сотни угасающих пожаров Призрачный волк Скары встретился с Волчицей Севера.
Диса наблюдала, как они врезались друг в друга. То, что Ульфрун была однорукой, никак ей не мешало; её топор вращался и кружился не медлительнее меча. Его железная рукоять принимала удары, которые могли бы сломить слабое оружие, а острый клинок наносил удары так же легко, как и рубил. Женщина ещё и била по щиту противника своей железной рукой.
Но Конрад Белый не был трусом. Выкованный в горниле Востока, участник разграбления Константинополя и переживший разгром при Адрианополе, он умело владел мечом. Лезвие, острие и рукоять – всё это было инструментами для того, чтобы бить, резать или парировать. Не забывал он и пользоваться окованным железом краем щита или помятым центром.
После первого столкновения оба стали наступать с осторожностью. Они кружили, тяжело дыша; Конрад смахивал пот с красных глаз.
– Тебя обдурили, Скара, – прошипела Ульфрун. – Здесь никогда не было костей святого.
– Лгунья!
Ульфрун засмеялась.
– Меня тоже обдурили. Я пришла искать меч своего сородича, Сигфрода Вёльсунга, здесь он сразил дракона. Это тоже ложь.
– Меч принадлежал святому Теодору, – сказал Конрад. – Этот скрелинг  околдовал тебя.
Конрад свирепо атаковал женщину; он шёл со щитом, нанося свистящие удары, и, если бы Ульфрун не парировала их, эти удары снесли бы ей темя. Ответ Ульфрун – сильный удар железной рукой в центр щита – поразил лорда Скары. Дерево треснуло и раскололось; из-за её топора мужчине пришлось бросить щит и спасать свою шкуру.
Ульфрун отступила назад, прерывая бой. Тяжело дыша, она настороженно наблюдала за крестоносцем.
– Дай угадаю: одноглазый старик сказал тебе, где находится меч твоего святого? Кем был тебе этот старик?
Конрад наклонил голову и сплюнул, скрывая своё волнение.
– Призраком. Человеком, которого я убил на улицах Константинополя. Как?..
– Ко мне он пришёл в облике Серого Странника.
– Бога ради, ты лжёшь…
Именно в этот момент Ульфрун напала. Быстрая, как кошка, она метнулась к Конраду и нанесла удар в живот рукоятью топора. Альбинос согнулся пополам, из его лёгких вырывались хрипы. Пока он силился дышать, биться и выжить, Ульфрун Железная Рука одним ударом отправила его на землю, её пальцы сжали рукоять топора.
Оглушённый Конрад повалился набок.
Диса вскрикнула и бросилась к своему ножу. Она хотела присутствовать при убийстве, видеть, как кровь Колдуна льётся на землю, что когда-то была Храфнхаугом, её домом. Но резкий приказ Ульфрун заставил её замереть. Диса в замешательстве уставилась на женщину.
Конрад на земле тянулся к своему мечу; Ульфрун отбросила его ногой. Лорд Скары вздохнул, сплёвывая кровь от разрезанной губы. Он взглянул на поднятый топор.
– Заверши начатое, только перестань врать, сучка.
Диса наклонилась, с волнением ожидая последнего удара…

Пока волки пророчества сражались на поверхности, глубоко в сердце кургана Гримнир вёл свою битву. Он нырнул за упавшим мечом, Сарклунгом с чёрной рукоятью. Змей над ним вытянул длинную шею, треща позвонками и открывая пасть, словно желая что-то сказать, но вместо этого оттуда вышел смертельный пар. Змей зашипел на фигуру внизу.
Когда Гримнир поднялся на ноги, то наконец понял суть этой игры. Нали не хотел мстить за отца и за то, что Гримнир сделал с ним двести лет назад на Дороге Пепла, между мирами. Нали подстроил это, наложив заклятие на Ульфрун и преследуя этого придурка Конрада, потому что железный клинок Сарклунг, выкованный из сердца упавшей звезды в тёмных огнях Нидавеллира, не давал заклятию Одина сработать. Одноглазый повелитель воронов хотел вернуть своего питомца, поэтому и разработал план…
Гримнир мог поклясться, что видел, как тонкие губы этого трижды проклятого зверя искривила улыбка. Змей уставился на Гримнира, зеленоватый взгляд пугал. И всё же он встал между этой тварью и озером, ведущим к выходу из кургана. Отточенные края Сарклунга отражали жуткий синий свет. Гримнир оскалил зубы и яростно зарычал. Перед ним стоял убийца Оркхауга, зверь, сразивший его мать.
– Это твоя могила, сволочь! – прорычал он. – И ты покинешь её только через мой изуродованный труп!
И, сердито кашлянув, Злостный Враг принял предложение Гримнира.
Тонкая шея, защищенная чешуей и костяными шипами, дернулась вперёд, раскачивая острую голову. Пасть раскрылась; острые, как бритва, зубы щёлкнули в пустом воздухе, когда Гримнир нырнул в сторону. Хвост взмахнул как хлыст, став почти невесомым из-за потери мышц и сухожилий. Зверем двигала только ненависть и последние крупицы колдовства, отобранные у древности.
Сын Балегира проскользнул под хлещущим хвостом. Сверкнул Сарклунг; отлетел кусок чешуи – змея это не остановило, но зато привело его в ярость. Вопль твари был таким же пронзительным, как скрежет гвоздей по черепице. Голова снова начала метаться из стороны в сторону, и только прыжок в последнюю минуту спас Гримнира от того, чтобы его не разорвало пополам.
– Покажи мне свою проклятую голову, – прорычал он. У змея не было жизненно важных органов, ни сердца, ни лёгких; единственным выходом было разрубить его на куски или вернуть Сарклунг на место – в кости черепа зверя.
Злостный Враг всё понял. Вытянувшись во весь рост, он держал голову подальше от клинка. Но ему нужно было место. Ему нужно было питаться густой красной кровью, что лилась из сердец. И ему нужно было убить этого дёргающегося червя.
Дракон закричал. Он выгнул спину, откидываясь назад на крепких ногах. Он ударил в стену кургана, как таран. Снова и снова он колотил по камням тюрьмы, пока чёрные воды Скервика не хлынули из трещин в стене.
Гримнир выругался. Цель исчезла. Голова существа была вне досягаемости, а его тело представляло собой набор костей и гниющей чешуи, собранных и оживлённых колдовством. И монстр нашёл способ не только вырваться, но и утопить Гримнира впридачу.
С оглушительным визгом змей в последний раз ударился о стену; Гримнир услышал, как разбился камень. Зашумела вода. Но прежде, чем его накрыло волной и унесло к лязгающим челюстям зверя, Гримнир предпочёл осторожность доблести и нырнул в расщелину, ведущую на поверхность, любовно сжимая Сарклунг.
Вокруг него кипела и пенилась вода, но он выбрался из каменного сердца кургана и рухнул на покрытые слизью камни. Над головой на усеянном звёздами небе лежала жуткая завеса зелёного света. Остров-курган начал подниматься.
– Кровь и моча Имира!
Гримнир вскочил на ноги, но потерял равновесие и упал; Сарклунг звякнул о камни, когда соскользнул в холодные воды Скервика. Хоть промокшая ткань и кольчуга тянули его на дно, Гримнир всё же поджал ноги и вынырнул на поверхность. Оттуда он и смотрел на появление Нидхёгга.
Змей ворвался в расщелину, сбросив камни и воду каскадом с чешуйчатой шкуры. Сначала его единственный зелёный глаз оглядел ночь в поисках древнего врага, но затем его ноздри уловили запах войны Храфнхауга – зловоние крови. Что бы его ни оживило, оно распознало густую красную кровь, сердца слабаков, которые восстановят его сухожилия и укрепят броню.
Тварь карабкалась вверх по склону, через руины Гаутхейма, на разбитые улицы Храфнхауга.

К разочарованию Дисы, Ульфрун не убила лорда Скары, хоть тот и лежал у её ног. Вместо этого она присела на корточки, положив топор на колени.
– Если назовёшь меня лгуньей ещё раз, я сделаю с тобой то, что там хочет Диса! Я же говорю, нас обдурили. Водили за нос, как пару жертвенных быков, бесчисленное множество лет.
– Но если ты говоришь правду, значит, всё это… – Его жест охватывал не только поле битвы, а всю землю вокруг.
– Было напрасно, – закончила за него Ульфрун. – И мы дерёмся сейчас потому, что сотни сезонов до нашего рождения было пророчество о конце света. И оно было ложью.
Конрад покачал головой, уставившись на женщину.
– Нет, нет… всё, о чём говорилось в пророчестве, сбылось.
– Потому что его исполнили мы .
Диса ворвалась к ним, направив нож на лорда Скары.
– О чём вы тут болтаете? Убей его, и дело с концом, или отойди!
Ульфрун взглянула на альбиноса. Она умела судить о людях, и лорд Скары был хорошим человеком – за исключением того, что он был христианином.
– В этом нет нужды, – сказала женщина через мгновение, поднявшись.
– Он должен мне жизнь! – прошипела Диса. Из уголков её глаз по щекам покатились слёзы ярости. – Он убил моих друзей! Разрушил мой дом, и ради чего? Ради чего?
– Ради войны, – устало ответил Конрад. Он опёрся на свою больную руку, бесстрашно откидываясь назад. – Именно так и поступают воины, птичка.
– Не называй меня так! – закричала девушка. – Ты этого не заслужил!
Конрад молча согласился, кивая и поднимая другую руку.
– Прошу прощения.
– Мы все проиграли, – сказала Ульфрун. Она первый раз почувствовала истинную тяжесть прожитых лет. – Мы потеряли друзей, любимых. И время, которое уже не вернуть в древность.
Конрад вздёрнул белую бровь.
– Твой скрелинг ?
– Гримнир не виноват, – рявкнула Диса. Она тоже сидела на обломках частокола, положив нож на колени, будто неуверенная, станет ли убивать альбиноса.
– Она права, – сказала Ульфрун. – Был другой, гном по имени Нали. Это он наш старик, Серый Странник. Он заставил нас убивать друг друга.
– Итак, – сказал Конрад, оглядывая двух женщин через пелену потных белых волос, – что нам теперь делать?
– Похоронить мёртвых. А потом ты пойдёшь своим путём, Скара, – сказала Ульфрун, взглянув на Дису, – а мы – своим.
– Видимо, мне придётся приползти к брату, королю, и объяснить, почему я не иду в поход на эстов, – покачал головой Конрад.
– Псалмопевцы с их сраным походом, – выплюнула Диса. – Просто дайте нам жить спокойно.
Конрад хотел было ответить, но его слова унёс ветер, когда земля под ногами снова начала хаотично содрогаться. Взметнулось пламя; крики эхом разнеслись по разрушенной деревне. И за женщинами, за дальним краем Храфнхауга, где когда-то стоял Гаутхейм, Конрад Белый увидел нечто такое, что любого другого свело бы с ума. Но лорд Скары перекрестился дрожащей рукой.
– Мать Господня!
Ульфрун и Диса проследили за его диким взглядом. С их губ сорвались проклятия, потому что на вершине Храфнхауга они увидели один горящий глаз и костлявый лик ужасного змея Нидхёгга.
Злостный Враг пробудился от многовекового сна и безумно жаждал человеческой крови…

Выжившие в Храфнхауге, те израненные и окровавленные души, которые пережили ненастье Одина, бури из железа и камня, которые остались бездомными на своей же земле, которые вышли из разрухи, чтобы увидеть, как их друзья и любимые исчезают в руинах Гаутхейма, – эти три десятка выживших больше не могли бороться. И поэтому, когда древняя нечисть перебралась через разрушающийся край полуострова, наполовину скользя, наполовину ползая, никто не стремился бросить ей вызов. Они не думали о доброй смерти или о великой славе, если убьют зверя. Нет, когда появился Злостный Враг, последние из Вороньих гётов бросились наутёк.
Вокруг были лишь хаос и крик. Люди разбегались во все стороны, окутанные дымом и гарью; Злостный Враг осторожно опустил лишенную плоти голову. Его челюсти и зубы покрылись кровью, когда он схватил одного из раненых воинов и разорвал его надвое. Зловещий зелёный глаз горел, как факел; с подбородка струилась кровь. Ему нужна была сладкая красная кровь, чтобы восстановиться и подпитывать колдовство, что его оживляло. А крови здесь было предостаточно.
От его рёбер отскочило копьё. Из укрытия выскочил гёт и бросился бежать. Змей скользнул вперёд, покрытое водорослями брюхо ободралось о камни. Его челюсти раскрылись, схватив человека на полпути. Тот издал пронзительный вопль. Хрустнули кости, кровь потекла по голому позвоночнику Злостного Врага, когда существо пыталось съесть добычу. Колдовство оживёт, и его плоть появится из тягучего мяса и крови, каскадом стекающих по его костлявому пищеводу. Ему нужно больше…
– Что нам делать? – Диса не могла скрыть дрожь страха в голосе, пока смотрела, как древняя тварь кормится живыми и падшими в бою. Кости уже обрастали плотью, узлами мышц и корнем языка. – К-как нам с ним бороться?
– Никак. Сарклунг – единственный клинок, который может его поразить, – ответила Ульфрун и сжала топор покрепче. – И меч у Гримнира, если тот ещё жив.
– Надо найти его! И Сарклунг!
– Иди. Попробуй найти его или просто меч. А мы его сдержим, – Ульфрун стояла плечом к плечу с Конрадом, который не произнёс ни звука. – Быстрее!
Но Диса не двинулась.
Поднявшись по склону, Злостный Враг пересёк то, что осталось от второго уровня. Его костлявый хвост, тяжёлый как таран, взмахнул и расколол Камень Ворона; когда змей вполз в тлеющие руины первого уровня, Диса увидела, как его голова метнулась вперёд. У него в пасти было корчащееся тело. Даже на таком расстоянии они услышали короткий, резкий крик, который закончился влажным хрустом костей.
– Тебе надо бежать, Диса, – сказала Ульфрун, поворачиваясь к ней. – Убирайся отсюда. Начни жизнь заново. Там целый мир…
– Это мой дом, – оборвала её Диса. – Или то, что от него осталось. Я не убегу, по крайней мере пока тут стоите вы. Или ты считаешь меня вонючей плаксой?
Ульфрун расправила плечи.
– Ни за что, – ответила она с явной грустью. – Так тому и быть. А ты, Скара? Скара?
Но Конрада уже не было рядом. Он наклонился, подобрал меч, а затем подошёл к тому месту, где лежал мёртвый отец Никулас. Мужчина опустился на колени рядом со своим товарищем.
– Прости, друг мой, – пробормотал он. – Я ввёл тебя в заблуждение, нарушил клятвенный долг ради собственных целей, солгал тебе, хоть и не знал этого. А теперь ты сидишь среди ангелов, по правую руку от Бога. Прошу тебя, добрый Никулас, попроси у Бога прощения за моё в этом участие.
Конрад перекрестился и, тяжело дыша, откатил труп священника в сторону. Из-под тела повелитель Скары вытащил посох с распятием на конце.
– Найдите безопасное место, – сказал он вставая. – Обе. Я уведу зверя подальше.
– Ты не слышал? Его нельзя убить… – Ульфрун схватила его за руку.
– Я и не собираюсь. – Он посмотрел на Дису, его лицо смягчилось. – Это мой тебе weregild , кровавая дань за мои дела. Убирайтесь отсюда. Преклонитесь перед своими богами и живите добрую жизнь. – Он перевёл взгляд с девушки на Ульфрун. – Забирай её и иди. Иди!
– Да пребудет с тобой твой Пригвождённый Бог, – ответила Ульфрун. Резко и коротко кивнув, она отвернулась, схватив Дису за локоть, и потащила за собой. Сначала молодая Дочь Ворона смахнула с себя руку женщины. Она твёрдо встретила взгляд Конрада.
– Мои люди не заслужили этого, – сказала Диса. – Мои друзья, моя семья, мой дом… мы ничего тебе не сделали, и всё же ты привёл к нам войну. То, что ты хочешь сделать… это не искупит твою вину.
– Да.
Диса кивнула.
– Тогда я принимаю твою кровавую дань, Колдун, и вплету песнь твоей смерти в память о Вороньем холме.
На губах Конрада заиграла призрачная улыбка. Он склонил белую голову.
– Иди, Диса Дагрунсдоттир. Иди скорее, – сказал он. – Моя песнь вот-вот достигнет пика.
Диса попятилась. А затем, развернувшись, пошла за Ульфрун. Конрад наблюдал, как они исчезли за холмом обломков ворот Храфнхауга, и повернулся лицом к дракону.
Зверь тоже увидел его и сузил зловещий зелёный глаз.
Конрад поднял крест.
– Хвала Господу! – закричал он, направившись вперёд. – Тот, у которого руки неповинны и сердце чисто, кто не клялся душою своею напрасно и не божился ложно, тот получит благословение от Господа и милость от Бога, Спасителя своего. Буду превозносить Тебя, Боже мой, Царь мой, и благословлять имя Твое во веки и веки. Всякий день буду благословлять Тебя и восхвалять имя Твое во веки и веки! 
Крест заблестел своим светом; сила Пригвождённого Бога горела в теле белого крестоносца, когда тот дошёл до центра первого уровня. Там он вбил посох в землю и достал меч.
– А я буду размышлять о высокой славе величия Твоего и о дивных делах Твоих. Будут говорить о могуществе страшных дел Твоих, и я буду возвещать о величии Твоем. Будут провозглашать память великой благости Твоей и воспевать правду Твою. Щедр и милостив Господь, долготерпелив и многомилостив. –  Злостный Враг отшатнулся, а затем помчался вперёд, под его ногами дрожала земля. Конрад злобно оскалился, но не дрогнул. – И хоть я иду в тени зверя Армагеддона, да не убоюсь я зла его, покуда ты со мной! Милостив будь до конца дней моих! 
Никто из живых не видел последних минут Конрада Белого, Призрачного волка Скары; ни один человек не узрел его последний храбрый вдох среди руин Вороньего холма, где с поднятым крестом он заклинал Великого змея и угрожал ему огнём ада и вечными муками, если тот не вернётся туда, откуда вылез.
И никто из живых не увидел, как острые зубы вонзились в кости альбиноса, когда монстр сожрал его.

Около дюжины Вороньих гётов бежало по потрескавшимся и сломанным откосам, теперь усыпанным кучей обломков частокола и щебня и похожим на пандус, от ворот к дороге внизу. Диса и Ульфрун бежали с ними. Но их движение замедлилось и, наконец, остановилось, когда они приблизились к Шраму – теперь в два раза шире, чем раньше, его края были покрыты крошащимися камнями и почвой. Мост, который отстроили норвежцы Торвальда, теперь представлял собой лишь остатки оборванной веревки и расколотых досок. Они были в ловушке, смерть поджидала их и сзади, и спереди.
– Что нам делать? – пыхтела Диса.
– Верёвки, – сказала Ульфрун кивая. – Со старого моста. Если спустимся к воде, может, у нас будет шанс.
Но Ульфрун заметила разваленный лагерь крестоносцев. Он стоял у обломков моста, где несколько человек в заляпанных плащах, с крестами, тёмными от грязи и крови, сидели в ошеломленном молчании среди разбросанных палаток. Бок о бок к ним направлялись женщины. Небольшие костры освещали им путь. В слабом свете несколько мужчин с суровыми глазами наблюдали за побегом Вороньих гётов; большинству было всё равно – им казалось, что война закончилась. Их лорды мертвы, да и их враг тоже. За что ещё бороться? Но некоторые оживились при виде приближающихся Ульфрун и Дисы. На их губах расползлись невеселые улыбки; руки крепче сжимали рукояти.
– Это она, – сказал один, ступая вперёд. Диса узнала в нём дана, который избежал ярости Бродира. Он кивнул в сторону женщин. – Та малявка. Это она убила ярла Краки. А вторая, однорукая, застрелила Торвальда, как собаку!
– Спокойно, парни, – сказала Ульфрун. – Помогите нам, и, может, мы все доживём до восхода.
Огни ётунов зажглись в небесах, отбрасывая на землю жуткое зеленоватое сияние. Диса видела мрачные взгляды и оскаленные зубы в рядах крестоносцев. Она вытащила свой нож.
– Не надо, – предупредила Диса. – Послушайте её!
Дан вытер рот тыльной стороной руки.
– Посмотрим, какой смелой ты будешь, когда я заберу у тебя эту игрушку, девочка.
Диса сузила глаза, но промолчала.
– Назад! – взревела Ульфрун, поднимая топор. – Мы больше не враги! Теперь у нас…
– Сучка! – Дан, который сбежал от Бродира, набросился на Дису. Но девушка не испугалась его атаки. Она встретила его сильным ударом в подбородок, схватив за бороду и отклонив его голову в сторону. Прежде чем Ульфрун успела остановить её, Диса махнула ножом; хлынула кровь, и дан рухнул на землю с перерезанным горлом.
Девушка перешагнула через корчащийся труп и направила покрытый запёкшейся кровью клинок на товарищей дана.
– Послушайте меня, вы, бесполезные сукины дети, – прорычала она. – Сюда кое-что идёт! Оно убьёт многих, если мы не уберёмся с этой забытой богами скалы! Хотите стоять и сражаться, пока на нас надвигается смерть? Тогда шагните вперёд, я согласна! Мне больше терять нечего, придурки! Но если хотите увидеть свои дома и семьи, тогда угомонитесь и прислушайтесь!
Крестоносцы переминались с ноги на ногу и что-то бормотали; наконец, один выступил вперёд – постриженный священник в неподходящей ему кольчуге.
– Я брат Мартен, – сказал он. – Вы знаете, что стало с отцом Никуласом? И что значит «кое-что идёт»?
Диса и Ульфрун переглянулись.
– Твоего человека убили, – ответила женщина. – А касательно второго… – она глянула через плечо. – Это значит вот  что!
– М-матерь Господня! – пробормотал священник, Мартен, его глаза расширились, когда скользящая тень поднялась на вершину невысокого холма и вошла в ворота; один глаз сиял, как огни ётуна над головой.
Раздались крики и громкие предупреждения, когда гёты и даны вместе увидели змея. Злостный Враг летел как буря.
– Вниз по канатам! – закричала Ульфрун. – Спускайте верёвки! Иначе мы тут умрём! – Она схватила Мартена за руку и потащила к мосту. – Быстрее, священник!
Повторять данам не пришлось. Они бежали к разрушенному мосту, плечом к плечу с гётами, с которыми раньше были врагами. Мужчины кричали и дрались, женщины визжали. Гёт схватил витой трос толщиной в запястье и собирался подхватить одну из женщин и спуститься вниз, когда щербатый дан оттолкнул его в сторону. Почва осыпалась, и гёт вместе с женщиной споткнулся и с криком рухнул с края Шрама.
– Христиане первые, ты, языческий ублюдок!
Щербатый дан повернулся, чтобы позвать брата Мартена… и умер с топором Ульфрун в груди.
– Стоп! – взревела Ульфрун Железная Рука, снимая труп с топора. Тело дана упало в овраг. – Мартен…
Ульфрун повернулась к священнику, который оскалил зубы. Его расширенные от страха глаза видели только окровавленное лезвие топора, а оглушённые страхом уши слышали только нечестивое царапанье дракона за спиной. Брат Мартен видел свою смерть в этой бледноглазой королеве берсерков , рядом с которой стояла языческая ведьма. Но с ним был Бог… с ним был Бог! Прежде чем она смогла сбить его с ног, Мартен нанёс удар тонким кинжалом, зажатым в кулаке. Он попал Ульфрун слева под ребра, пробив её изодранную кольчугу. Она зарычала; Диса обернулась на звук.
Девушка увидела, как Мартен выхватил окровавленный нож, видела, как топор Ульфрун выпал из ослабевших пальцев. Она видела, как та сжала свой бок, словно желая поймать и сдержать струи яркой артериальной крови. И Диса всё поняла. Дочь Ворона зарычала и повернулась к Мартену. Священник взвизгнул и отпрянул назад, когда её нож промахнулся всего на волосок. Девушка хотела догнать его и зарезать, но Ульфрун поймала её за руку.
– Он… он того не стоит, – сказала она. – Давай беги.
– Куда? Это бесполезно, – Диса покачала головой. – Отсюда нет выхода.
Мимо них пробежала женщина и перепрыгнула через Шрам с именем Всеотца на устах.
– Один!
Её руки и ноги дёргались, пока Ульфрун смотрела, как женщину поглощает темнота ущелья.
Дракон подполз ближе – кошмар из костей и крови под колдовскими огнями Севера. Теперь он был в десяти ярдах от них и всё приближался. Они чувствовали ядовитый запах, исходящий из его покрытых слизью челюстей. То был запах смерти.
– Убей меня, – прошептала Диса, протягивая Ульфрун рукоять своего ножа. – Давай! Я не хочу умереть в пасти этой твари.
– Никто не умрёт. Ты умеешь плавать? – спросила она Дису. Девушка кивнула. – Хорошо.
И, зашипев от агонии, Ульфрун Хаконардоттир – Ульфрун Железная Рука, которая была ярлом людей-медведей и людей-волков, – схватила Дису и прыгнула…
Но какой бы быстрой она ни была, Злостный Враг оказался быстрее. Он растоптал данов и гётов, расшвыряв их изодранные когтями тела. Голова брата Мартена отлетела с плеч, пока тот стоял перед тварью, держа кинжал за лезвие как распятие. Змей ударил хвостом точно хлыстом и поймал Ульфрун и Дису в прыжке. Диса почувствовала удар; она услышала резкий вдох, шипящее проклятие, когда острая, как бритва, чешуя змея и костяные шипы прорвали кольчугу Ульфрун и обнажили мышцы её спины.
Пока они летели, Ульфрун отпустила девушку. Последнее, что услышала Диса Дагрунсдоттир перед тем, как упасть в воду и потерять сознание, был голос Ульфрун и тихий шепот её имени…

– Диса, – голос прорезал тьму. Это был старый голос, мужской голос, низкий и грубый от прожитых лет; это был знакомый голос. – Диса Дагрунсдоттир.
Диса открыла один глаз. Мир покачнулся, цвета нахлынули на неё. Она снова зажмурилась и прокашлялась озёрной водой.
– Да, девочка. Вставай.
– С-старый Хюгге?
Диса услышала смех древнего гёта.
– Да, дитя.
Она открыла глаза. Близился рассвет, затянутое дымом небо на востоке светлело. В сгущающихся сумерках она почувствовала, что находится на дне лодки. Кто-то снял с неё кольчугу; она лежала под изодранным плащом, её гамбезон все ещё был мокрым. Звякнули амулеты, когда девушка откинула волосы с глаз. Старый Хюгге управлял лодкой, а другие матросы гребли вёслами.
Женские руки. Жён и матерей, сестёр и дочерей, которых она отправила в дом Гримнира. Все они украдкой смотрели на неё покрасневшими глазами, удивляясь, почему она выжила, а их мужья, братья, сёстры и матери – нет; Диса чувствовала жгучие вопросы в их прищуренных взглядах, но покачала головой.
– Ульфрун была со мной, – сказала она старому Хюгге. – Мы упали вместе…
Старый Хюгге махнул головой.
– Мы нашли Бьорна Хвита и Кьяртана, но больше никого.
– А дракон?
Старый Хюгге задрожал. Он снова покачал головой, его бледные губы сжались, когда мужчина отказался даже говорить о страшном змее.
Диса откинулась назад. Она помнила, как хвост зверя оцарапал спину Ульфрун, помнила удар о поверхность воды. И она помнила, как через плечо Ульфрун злобный зелёный глаз монстра смотрел на них с края ущелья – умный, безжалостный и пылающий ненавистью.
– Что мы наделали? – пробормотала она, закрывая глаза.
Внезапно лодку сильно качнуло на левый борт. Старый Хюгге разразился чередой отборных проклятий; остальные испуганно заблеяли, когда рука с черными ногтями схватила вал. Диса подбежала, поймала руку, затем гриву жёстких черных волос, затем пояс, и втащила Гримнира на лодку.
Потрёпанный, он всё так же прижимал Сарклунг к груди.
– Птичка, – сплюнул он, вытирая здоровый глаз.
Без предупреждения девушка обвила руками его шею; отчаянное объятие застало его врасплох.
– Нар!  Хватит, – прорычал он, отталкивая девушку. Диса опустилась рядом с ним.
– Я думала, ты тоже проиграл. Все… все мертвы… Бьорн Сварти, Бродир… Ульфрун… Мы упали… – признавалась она дрожащим голосом.
И слёзы, что текли по щекам Дисы Дагрунсдоттир, когда она называла имена погибших, не были последними.

Той ночью на пляже, ведущем к дому Гримнира, они соорудили погребальный костёр для погибших. Так горела целая деревня, сотни душ. Сотни призраков. Окруженная женщинами Храфнхауга, девушками, которые были всем, что осталось от Дочерей Ворона, Старым Хюгге, искалеченным великаном Бьорном Хвитом, суровым Кьяртаном, который крепко держал гёта Выдры Лауфею, Диса поминала. Их имена парили в воздухе вместе с углями погребального костра, пока догорало его пламя.
– Курган снова погрузился в озеро, – сказал позже Гримнир, когда они сидели у воды и слушали плеск волн озера Венерн. – Забрал с собой большую часть полуострова.
– А змей Одина тоже утонул? – спросила Диса. Теперь она была одета в тунику и кожаные штаны, а плащ спасал её от ночного холода. Близилась оттепель, девушка чувствовала её в ветерке.
– Он где-то там. Насколько я понял, он сожрал оставшуюся армию этого белого ублюдка и исчез в озере.
– Конрад, – тихо сказала девушка, вспоминая жертву христианина. – Его звали Конрад. Ты пойдёшь за монстром.
Диса не спрашивала.
Гримнир хмыкнул.
– Я обязан отомстить. Теперь это и твоё дело. Ты пойдёшь со мной?
Диса обдумала это предложение и покачала головой.
– Нет. Мне хватило ненастья Одина, – ответила она, а потом тихо добавила: – Я нужна своему народу.
Гримнир пристально посмотрел на неё, но ничего не сказал. Он встал и подошёл к краю озера. Тёмные воды Скервика плескались о гальку. Над головой сквозь разрывы в облаках мерцали звёзды, как холодные фонари. Далеко на севере его зоркие глаза увидели потрескивающую завесу зеленого огня – огни ётуна. Гримнир наклонился и вытащил из сапога нож. Его губы растянулись в оскале; он откинул голову назад и издал оглушительный вой.
– Услышь меня, Хитрец, Отец Локи! Будь свидетелем, о Имир, отец великанов и повелитель мороза! – Гримнир провёл ножом по одному предплечью, затем по другому. – Клянусь этой кровью, кровью моей семьи! Я, Гримнир, сын Балегира, не успокоюсь, пока не заставлю этого несчастного дракона подчиниться! Я не успокоюсь, пока Нидхёгг не окажется под моим клинком!
Эхо его клятвы затихло. Призрачный свет дрожал, горели звёзды. И если старые боги услышали Гримнира, то не подали виду.

Благодарности

Хоть слова на странице принадлежат мне, к созданию этой книги приложили руку многие люди – читали рукописи, вносили предложения, добровольно делились знаниями в области языка, географии и ведения войны, а также просто поддерживали добрым словом в нужное время. Я хотел бы выразить свою сердечную благодарность:

Моей жене Шеннон, которая не даёт мне витать в облаках, поощряет и следит за тем, чтобы мои воздушные замки не улетели слишком далеко. Частичка её есть в каждой женщине, о которой я когда-либо писал. Она – энергия Дисы, убеждение Ульфрун и мудрость Халлы. И она тоже не стала бы мириться с заморочками Гримнира.
Моему агенту Бобу Мекою за его многолетние мудрые советы и дружбу, а также за понимание того, что работать с любым писателем – всё равно что гоняться за кошками.
Моему редактору из издательства St. Martin’s, Питу Волвертону, который придал новый смысл слову «терпение» – точно так же, как я придал новый смысл фразе «завтра всё будет готово». И хотя его письма можно посчитать спартанскими, его редакторские заметки – это мастер-класс по превращению сносного романа в великий.
Моим бета-читателям: Джеффу Брайанту, Расти Берку, Винсенту Дарлейджу, Тому Дулану, Дарреллу Гризлу, Скотту Холлу, Джошу Оливу, Стэну Вейджнаару и Эрику Вудсу. Спасибо, что выкроили время, чтобы быть честными со мной, выслушали моё нытьё и обратили грязь в золото.
Моим друзьям и коллегам в соцсетях, которые отвечали на самые странные вопросы, даже не удивляясь. Продуманные ответы на вопрос: «Как отрезать человеческую голову?» – мои любимые.
И последняя, но не менее важная благодарность, – вам, дорогие читатели. Вы самые лучшие.
Всем и каждому, спасибо!